РАЗМЫШЛЕНИЯ О РУМЫНСКОЙ ИСТОРИИ

ЗАМЕТКИ НА ПОЛЯХ КНИГИ.


Румынский историк Влад Джорджеску (1937-1988)

В США вышла книга видного историка румынского зарубежья Влада Джорджеску „Румыны. История” [1] . Его свободомыслие привело к тому, что он стал диссидентом, побывал за решеткой и в 1979 г. эмигрировал, став одним из ведущих представителей эмигрантской и оппозиционной коммунистическому режиму румынской историографии, которая в нашей печати совершенно игнорировалась. Смерть настигла его в 1988 г., когда его незаурядные способности исследователя находились в расцвете. В 1984 г. он выпустил в США на румынском языке „Историю румын от начала до наших дней” [2] . Рецензируемый труд является ее переработанным и расширенным изданием.

Джорджеску присущ проблемный подход к истории. Его масштабный труд подразделен на части: древность; средние века (автор относит к ним приблизительно 1300 – 1716 гг.); деспотизм и Просвещение (1716 – 1831 гг.); Национальное возрождение (1831 – 1918 гг.); от Великой Румынии к народной демократии (1918 – 1947 гг.); коммунизм в Румынии (1948 – 1983 гг.); Румыния середины 80-х годов. Последний очерк – „Революция 1989 г. и крах коммунизма” после смерти автора написан редакторами книги М. Калинеску и В. Тисмэняну. Описание политических событий, правителей, баталий в книге сведено к минимуму; Джорджеску мыслит обобщающими категориями. Он прослеживает длительные демографические тенденции, стадиальное развитие экономики и политических институтов, общественной мысли и культуры.

Автор широко использует статистические данные для характеристики социальных структур и институтов, развития торговли и ремесла, образа жизни разных классов и людей различных профессий. Вместе с тем Джорджеску очень лаконичен, когда пишет о традиционных для румынской историографии героях – Мирче Старом, Штефане Великом и Михае Храбром. Он избежал их безудержной апологетики, свойственной определенному периоду в развитии румынской исторической науки. Автор считает, что сознание этнического родства населения разных княжеств не сопровождалось в средние века стремлением к их политическому объединению (с. 71).

Изучению подлинной этнической истории румын, замечает Джорджеску, мешали политические шоры. По его мнению, „первая стадия формирования румынского народа” продолжалась до VI в. (с. 10) и оно происходило на основе двух компонентов – дако-фракийского и латинского (от 80 до 110 слов в румынском языке предположительно можно отнести к дакийской основе). А в VI в. началось переселение славян на Балканский полуостров. К северу от Дуная они постепенно слились с коренным населением; произошла, по словам Джорджеску, „романизация славян” (с. 13), которые, по его мнению, „обладали менее развитой цивилизацией, нежели местные жители” (с. 11). Такая характеристика представляется нам упрощенной.

Сам Джорджеску признает, что слова славянского корня прочно вошли в румынский язык, составив в нем приблизительно пятую часть словарного запаса (с. 13). Они заложили основу сельскохозяйственной терминологии. Тезис об отсталости славян ставит перед нами множество загадок: почему даже спустя 700 – 800 лет старославянский язык фигурировал в княжестве как официальный? Почему на нем совершались богослужения и составлялись летописи? Почему на протяжении почти всего XVI в. (1508 – 1582 гг.) из 52 книг, напечатанных в Дунайских княжествах и Трансильвании, 35 были на старославянском? Почему, наконец, кириллица была положена в основу румынского алфавита и служила румынской культуре вплоть до середины XIX в., когда ей на смену пришла латиница?

Джорджеску не разделяет мнения просветителей XVIII в., считавших, что причина отсталости Дунайских княжеств заключалась будто бы б пагубном славянском влиянии. „В действительности, – пишет он, – славянское влияние, продолжавшееся до XVI в., принесло достижения, которыми может гордиться румынская культура” (с. 67).

Джорджеску вполне правомерно полагает, что румынский народ прошел в своем развитии стадию феодализма, хотя и не французской или английской модели (с. 19). С самого начала в Молдавском и Валашском княжествах существовали отношения вассалитета бояр к господарям-князьям, а крестьянское землепользование было связано с рядом повинностей. Османское иго не изменило сущности сложившихся социальных отношений и государственных структур, ибо княжества своей государственности не потеряли. Но первоначально широкое самоуправление, которым они пользовались, постепенно сокращалось, а обязательства в пользу Высокой Порты, как тогда именовалось турецкое правительство, становились все более обременительными. Дунайские княжества утратили право на самостоятельную внешнюю политику и внешнюю торговлю, перестали чеканить свою монету, лишились собственных вооруженных сил. Росли размеры дани и поборов. Господари на престолы в Яссах и Бухаресте стали назначаться султанским фирманом. Султану же приносили они присягу на верность. Ослушников ждала отрава, ятаган или удавка палача. Борьба за освобождение Валахии и Молдавии не прерьшалась никогда, менялись лишь ее формы.

В своем изложении прошлого Румынии Джорджеску соотносит историю политическую с социальной, а культурную – с развитием общественной мысли. Это позволяет ему достаточно точно оценивать многие явления и исторических деятелей, например, Михая Храброго (1593 – 1601 гг.) – валашского господаря, объединившего под своим скипетром на краткий, в несколько месяцев, срок и Молдавию, и Трансильванию. „История Михая не могла закончиться счастливо. Его цели не соответствовали военному, экономическому и людскому потенциалу Валахии; у трех княжеств отсутствовали еще общие и национальные структуры для прочного объединения; интересы румын находились в полнейшем противоречии с интересами Польши, Венгрии и Габсбургской империи. Но блистательное правление Михая оказало немаловажное воздействие, способствовав смягчению оттоманского гнета” (с. 56).

Трудно согласиться с утверждением автора, будто господари, боярство и духовенство Молдавии и Валахии в XVII и XVIII вв. стремились к независимости (с. 57); они „искали союза с Польшей, Австрией и Россией. Но Польша ответила отказом, Австрия запрашивала слишком много, и лишь Россия согласилась на выгодный договор с Молдавией (1711 г.)” (с. 49). В этой связи необходимо напомнить, что в XVII в. княжества все чаще и настойчивее обращались к Москве с просьбами о помощи, но речи о независимости в них не было.

Автор не упоминает о молдавском посольстве 1656 г. к царю Алексею Михайловичу. Ходатайство господаря Дмитрия Кантемира увенчалось тем, что Петр I подписал в 1711 г. в Луцке „Диплом и пункты”, перечислявшие условия принятия Молдавского княжества под „протекцию нашего величества” [3]. Согласно этому документу, Молдавия превращалась в привилегированную провинцию Российской империи с сохранением самоуправления, местных законов и престолом, наследственным в роде Кантемиров. Требование независимости выходило тогда за рамки политических реалий и не стало еще достоянием молдавско-валашской общественной мысли. Как известно, Прутский поход Петра I закончился неудачно. Мир с Турцией был куплен тяжелой ценой.

Но княжества по-прежнему ориентировались на Россию. Можно упомянуть о грамоте от 16 ноября 1769 г., в которой 18 представителей валашского духовенства и боярства от имени всех жителей княжества просили Екатерину II принять „места наши под неотъемлемое покровительство” и „защиту” [4] . Джорджеску о подобных обращениях не упоминает по той, видимо, причине, что они свидетельствовали о желании княжеств войти в состав России добровольно, на оговоренных заранее условиях, а отнюдь не об их стремлении к независимости, для чего еще не было ни внутренних предпосылок, ни внешних условий. Думается, нет серьезных оснований и для того, чтобы приписывать тогдашним боярам мысль о превращении княжеств в своего рода „буфер” между Западом и Востоком (с. 76). Это пришло позже.

Ситуация, сложившаяся во второй половине XVIII в., была не такова, чтобы осуществились молдавско-валашские пожелания, но Кючук-Кайнарджийский мир 1774 г. между Россией и Турцией значительно ослабил зависимость княжеств от Османской империи. Это способствовало процессу модернизации их экономической и духовной жизни. Молодежь из состоятельных семей устремилась в университеты Франции, Бельгии, Германии, библиотеки пополнялись западноевропейской литературой. Русские книги и переводы из Н. М. Карамзина и А. С. Пушкина тонули в море западной литературы. Кириллица стала восприниматься как чужеродное заимствование, неспособное правильно отразить латинскую сущность румынского языка (с. 120), начался перевод письменности на латиницу, растянувшийся на несколько десятилетий.

Сам по себе поворот к просвещенному и передовому Западу был правомерен и прогрессивен. Но это обращение сопровождалось забвением прежних связей и культурным экстремизмом, проявившимся прежде всего в попытке создать „чистый” латинский литературный язык, что Джорджеску осуждает (с. 121).

Нельзя согласиться с тезисом Джорджеску: „Процесс государственного строительства и модернизации протекал медленно, в частности из-за неблагоприятной международной обстановки” (с. 186). Конечно, история не прочертила Дунайским княжествам прямую линию к прогрессу (да и где она существовала?). Но нельзя забывать и о том, что договор в Кючук-Кайнарджи оговорил автономные права Молдавии и Валахии, русско-турецкая Аккерманская конвенция (1826 г.) уточнила и расширила эти права; Андрианопольский мир (1829 г.) предусматривал обширную автономию этих княжеств, дипломатия Франции и России создала в 1856 – 1859 гг. благоприятную обстановку для объединения Дунайских княжеств и появления Румынского государства, а в 1877 – 1878 гг. Румыния обрела независимость в результате русско-турецкой войны. Более чем сомнительно, чтобы Дунайским княжествам удалось добиться всех этих результатов в единоборстве с Портой.

Конечно, русско-румынские отношения знали свет и тени. Джорджеску предпочитает говорить о теневой их стороне. Характеризуя Аккерманскую конвенцию, он забывает упомянуть, что она увенчала многолетние усилия русской дипломатии. Поражение революции 1848 г. в Валахии он связывает исключительно с турецкой и царской интервенцией (с. 145). Между тем стоило бы вспомнить и о полной неспособности лидеров этой революции решить аграрный вопрос, что подорвало ее социальную базу.

Впрочем, в отличие от ряда румынских историков недавнего времени, автор признает, что Россия „представлялась единственной великой державой, заинтересованной в национальной борьбе Балкан и в разрушении Оттоманской империи” (с. 162). Он положительно оценивает Адрианопольский мир, после которого начался период быстрого развития производительных сил, распространения просвещения, появления газет и журналов, становления литературного румынского языка, сдвигов в мировоззрении. Румыния достойно участвовала в русско-турецкой войне 1877 – 1878 гг., вошедшей в историю страны как война за независимость; но приписывать ее армии „решающую роль” в битве за Птевну (с. 163) значит впадать в явное преувеличение.

Оценка Джорджеску государственного устройства Румынского княжества, превратившегося в 1881 г. в королевство, страдает непоследовательностью: „Румынская парламентская демократия явно была несовершенной, но функционировала удивительно хорошо, без резких колебаний и потрясений” (с. 137). Можно ли вообще говорить о „современной парламентской системе” (с. 152) в стране, где громадное большинство населения не имело своих представителей в парламенте? Да и сам Джорджеску признает, что режим этот был „не очень представителен” (с. 139). Представляется, что термин „буржуазно-помещичья олигархия” более уместен для характеристики царивших в стране порядков.

Участие Румынии в первой мировой войне Джорджеску излагает в традиционном для румынской историографии духе. Он отмечает, что румынский нейтралитет (1914 – 1916 гг.) не являлся таковым в строгом смысле слова, ибо шли переговоры о том, на каких условиях примкнуть к Антанте (с. 167). В августе 1916 г. сторонам удалось договориться, и Румыния „вступила в дело”. Кампания окончилась неудачей и потерей большей части территории страны, включая Бухарест. Джорджеску считает, что основная вина здесь лежит на союзниках, „не обеспечивших выполнение условий военной конвенции” (с. 169).

„К концу января 1917 г., – пишет Джорджеску, – фронт пролегал в Южной Молдове; три четверти страны оказались во вражеских руках. Хотя Молдова и была окружена [войсками] Центральных держав с трех сторон, румыны могли защищать себя, пока русские армии прикрывали их с севера и пока линии их жизненных сообщений с Западом шли по русской территории” (с. 170). Тут о многом не упомянуто. Быстрое поражение румынской армии было неожиданным для русской Ставки. Уже с конца сентября 1916 г. посыпались телеграммы с просьбами о помощи – от правительства, генштаба, короля Фердинанда и даже от королевы Марии. С опозданием и без должной подготовки русские войска двинулись на выручку. Две страны соединяла единственная, да и то одноколейная железная дорога с ограниченной пропускной способностью. Поэтому полки в пешем строю шли сотни верст по грязи и снегу. С запада навстречу им двигались деморализованные остатки румынской армии.

После тяжелых оборонительных боев Румынский флот стабилизировался; он протянулся на 430 верст по Молдове, из них 30 занимала 2-я румынская армия (44700 штыков, 2100 сабель), а 400 приходилось на русские войска, коих насчитывалось 380 тысяч [5]. До лета 1917 г. русская армия держала фронт, а в тылу ее сколачивалось и обучалось полумиллионное боеспособное румынское войско. Сто тысяч русских солдат и офицеров покоятся в румынской земле, и над их могилами не то что памятника еще не воздвигнуто, но и просто доброго слова не прозвучало!

Столь же лапидарно, сколь и односторонне описывается в книге оккупация Бессарабии и вхождение ее в состав Румынии. Летом 1917 г. русская армия вступила в полосу распада, а после Октябрьской революции дезорганизованные ее полки и дивизии устремились домой. Они не подозревали, что путь им преградят вчерашние румынские союзники, которые начнут разоружать и арестовывать их. По словам Джорджеску, „русские войска в Яссах охватила анархия и возникла необходимость разоружить их; в Галаце, Пашканах и других городах столкновения между румынами и большевиками происходили до января 1918г., когда последние из этих союзников, превратившихся во врагов, были выдворены из Молдовы” (с. 170). Совнарком резко реагировал на это вероломное нападение и на начавшуюся оккупацию Бессарабии, разорвав с Румынией дипломатические отношения. Однако усилия по урегулированию конфликта не прекращались: 5-9 марта 1918 г. с правительством генерала А. Авереску было заключено соглашение, предусматривавшее вывод румынских бойск из Бессарабии в течение двух месяцев [6] . Оно не было выполнено румынской стороной.

Не касаясь здесь ситуации в Бессарабии, объятой гражданской войной, надо все же отметить, что созданный лидерами Молдавской народной партии Сфатул цэрий (Совет страны) не был уполномочен решать вопросы будущего области: „исторические судьбы края” должно было определять учредительное собрание, которое так и не было созвано [7]. Вхождение Бессарабии в Румынию, против чего энергично протестовали и советская власть и представители российской эмиграции, стало яблоком раздора между СССР и Румынией и на многие десятилетия омрачило отношения между ними.

Книга содержит довольно подробные сведения о межвоенной Румынии, ее экономическом и культурном прогрессе. Джорджеску не скрывает, что „национальные меньшинства – венгры, евреи, болгары, – все выступали против Великой Румынии по разным причинам, но с одинаковой решимостью” (с. 193). В тоне явного осуждения он описывает возвышение фашистской „Железной гвардии” и развязанный ею террор. Не жалует он и авторитарный режим, установленный Каролем II в 1938 г., хотя и не считает его фашистским (с. 208). Однако слов для осуждения военной диктатуры и Антонеску Джорджеску не находит: „Антонеску – человек закона и порядка, с корнями, уходящими в старый мир, убежденный пробританец” (с. 212), интересы страны он ставил выше партийных (с. 213). Гитлер позволил ему подавить мятеж „Железной гвардии”, заметив: „Мне не нужны фанатики.., мне нужна здоровая румынская армия” (с. 214).

Антонеску направил на советско-германский фронт второй по численности контингент и вовлек Румынию в войну „по собственной инициативе, без консультации с кем-либо из национальных лидеров”, пишет Джорджеску (с. 216). Это решение автор склонен объяснять политической наивностью „кондукэторула”: „Антонеску по преимуществу хороший солдат без соответствующих политических способностей… Чтобы вернуть Бессарабию и в наивной вере в то, что Гитлер наградит его, возвратив Северную Транснльванию, он вовлек Румынию в войну, в которой та потеряла многое” (с. 215). Автор пишет об истреблении евреев в занятых румынами Бессарабии и т. н. Транснистрии – территории между Днестром и Бугом (с. 221), но не упоминает о произволе военщины по отношению к украинцам и русским.

Автор явно на стороне тех румынских политиков (включая и короля Михая), которые хотели бы ограничиться возвращением Бессарабии (с. 217). Он довольно подробно и с интересными деталями повествует о поисках выхода из войны королевским окружением и лидерами „исторических партий”, либеральной и царанистской, оставляя вне внимания активную деятельность коммунистов. Он признает, что к 20 августа 1944 г. Румыния оказалась перед выбором – „или немедленный выход из войны, или оккупация Красной Армией” (с. 220). 23 августа Антонеску был арестован в королевском дворце; его диктатуре пришел конец. Странное впечатление производит фраза: „Красная Армия воспользовалась этим и взяла в плен 130 тыс. румынских солдат и офицеров” (с. 221). Как будто не было Яссо- Кишиневского сражения, проигранного немецко-румынской группой армий!

„Пустые обещания реформ, – пишет Джорджеску, – завоевали [коммунистической] партии некоторую народную поддержку как среди рабочих, так и среди крестьян, и во всяком случае коммунисты встретили лишь незначительное сопротивление со стороны дезориентированной и разъединенной оппозиции” (с. 224). Рост рядов коммунистической партии он объясняет „покровительством Красной Армии”, „эффективной пропагандой” (с. 225). Однако нельзя игнорировать и то, что страна сумела справиться с послевоенными трудностями, окрепла экономически, сумела развить значительнуло промышленность, покрылась сетью школ и вузов, а в 60-е годы достигла определенного благосостояния. Впрочем, и сам Джорджеску свидетельствует о „явном экономическом прогрессе” (с. 236).

К сталинистам автор причисляет не только группу из московского руководства компартии (Анна Паукер, Василе Лука, Иосиф Кишиневский, Леонте Рэуту), но и обоих вождей – Георге Георгиу-Дежа и Николае Чаушеску, взращенных в „домашних условиях” (включая пребывание в концентрационных лагерях!). Оба они создали культ собственной личности, а пик репрессий в Румынии пришелся на 1956 – 1959 гг. (с. 237), когда СССР переживал „хрущевскую оттепель”. Георгиу-Деж, замечает Джорджеску, „взирал на проводимую Хрущевым десталинизацию с явной озабоченностью” (с. 238).

Покорное следование за Кремлем длилось десяток лет. Оно коснулось идеологии и культуры, начиная с внедрения в литературу социалистического реализма и кончая поворотом в историографии в сторону славянства. Поворот этот сопровождался перекосами, ущемлявшими чувство национального достоинства румын. В частности, идеализировалась история русско-румынских отношений. Джорджеску – с явной иронией – замечает, что никто тогда не подозревал, что „всего через несколько лет „освободители” будут выкинуты из национального гимна, русский язык – из школ и советское присутствие – из культурной жизни” (с. 242).

Однако в полной неприкосновенности остались сверхцентрализация в экономике, администрации, идеологии и культуре, которая, как оказалось, имела глубокие корни в собственном румынском тоталитаризме. Джорджеску справедливо осуждает „упрямое стремление к быстрой индустриализации”. Построив „основы социализма”, страна ринулась к вершинам его „всесторонне развитой” формы. Партийная верхушка сконструировала доктрину экономической автаркии. Идеи международной социалистической интеграции воспринимались в Румынии болезненно, как посягательство на ее суверенитет. Джорджеску упоминает о статье Э. Б. Валева в „Вестнике Московского университета” (апрель 1964 г.). В ней говорилось о выгодах, которые принесло бы образование межгосударственного экономического комплекса на нижнем Дунае, охватывающего прилегающие районы СССР, Румынии и Болгарии. В Румынии эту статью расценили как посягательство на национальную независимость. Без каких бы то ни было оснований Джорджеску именует эту статью „пиком” кампании по экономической интеграции и даже пишет о „плане Валева” (с. 245).

Джорджеску так оценивает правление Чаушеску: сначала – некоторая либерализация политической и экономической жизни, настойчивая демонстрация самостоятельности во внешней политике, что способствовало росту популярности Чаушеску в стране и за рубежом, особенно после осуждения оккупации Чехословакии силами государств Варшавского блока в 1968 году. Общественность, замечает Джорджеску, „надеялась, что постепенное высвобождение из русских объятий поведет к базисным изменениям во внутренней политике” (с. 255). Но этого не произошло, ибо, помимо независимости, нужен был здравый смысл, которым маниакальный националист Чаушеску не обладал. Одержимый идеей исторического величия румын, он вознамерился возвести страну в кратчайший срок на вершину индустриального могущества, сокрушая при этом оппонентов, настаивавших на реальном планировании, ослабив связи с Советом экономической взаимопомощи (что не мешало ему получать из СССР сырье по ценам почти иллюзорным), и решил переориентироваться на западный рынок, которому, как оказалось, румынские товары были не нужны. На парусах экономической автаркии румынский корабль вполне самостоятельно и абсолютно назависимо приплыл по волнам дешевой советской нефти к гавани, именуемой экономическим тупиком, откуда сейчас с большим трудом пытается выбраться.

Подхалимы и лизоблюды раздули такой культ Чаушеску, что нормальному человеку становилось не по себе. Его поместили в ряды „героев рабочего класса”, но этого показалось мало, и его приобщили к другому ряду, – выдающихся „князей, воевод и королей” (с. 256). Писатели, поэты, художники, философы и историки наперегонки наделяли его качествами сверхчеловека, способного найти путь к свету для страждущих мира сего. „Аппаратчики от культуры дошли до того, что обнаружили останки первого обитателя Европы близ Скорничешти, места рождения генерального секретаря” (с. 256). Принцип ротации слившегося воедино партийного и государственного аппарата позволял вождю-генеральному секретарю-президенту тасовать кадры по своему усмотрению, не позволяя никому долго засиживаться на одном месте и пустить там корни. Постепенно власть сосредоточилась в руках „клана Чаушеску” – его супруги, честолюбивой Елены, братьев, сына Нику и более отдаленных родственников.

Джорджеску именует установившийся строй „династическим социализмом” (с. 257). Наступил удушающий идеологический диктат (с. 262). „Золотая эпоха Чаушеску” – это и карточки на хлеб, и нетопленные квартиры, и разрушение в Бухаресте зданий художественной ценности, включая церкви и синагоги, чтобы проложить трассу для Бульвара победоносного социализма, и сгон тысяч крестьянских семей с обжитых предками мест в „неперспективных селах”. Джорджеску называет происходившее процессом „демодернизации” (с. 272). „Ссора с Советами вокруг стратегии экономического развития произошла не по причине стремления РКП к прагматизму и новаторству, – свидетельствует Джорджеску, – а из-за настойчивого утверждения румынским руководством своего права строго следовать чистопробной сталинской модели” (с. 269).

Автора коробит топорный национализм придворной историографии „клана Чаушеску”: подчеркивание „дакийских… этнических корней, постоянное обращение к историческим символам и мифам, эмоциональный подход к фигурам национального прошлого как способ узаконения современной политики; гипертрофированные притязания на исторические и культурные достижения румын, ведущие к раздуванию национального эго, косвенное поощрение ксенофобской, псевдопатриотической позиции, включая антисемитизм, русофобство и мадьярофобство” (с. 273).

Многие из сделанных выше замечаний можно было бы адресовать не только Джорджеску; они относятся к определенным тенденциям румынской историографии, ставшим уже традиционными. Обобщающий труд столь эрудированного исследователя, каким был Джорджеску, – значительное явление в этой историографии.

Примечания.

1. GEORGESCU VI. The Romanians. A History. Columbus. 1991. XIV, 357 p.

2. GEORGESCU VI. Istoria romanilor: de la origini pina la zilele noastre. Los Angeles. 1984.

3. Исторические связи народов СССР и Румынии в XV – нач. XVIII в. Т. 3. М. 1968, с. 323 – 327.

4. Архив внешней политики Российской империи, ф. Сношения России с Молдавией и Валахией, 1770 г., д. 1, лл. 32 – 33.

5. Стратегический очерк войны 1914 – 1918 гг. Румынский фронт. М. 1922, с. 115 – 117.

6. Документы внешней политики СССР. Т. 1: М. 1957, N 90, с. 210 – 211.

7. Наказ делегации Молдавской народной республики на Брестских переговорах. – Publications de la delegation bessarabien. P. 1919, p. 4.

Виноградов Владилен Николаевич – доктор исторических наук, заведующий отделом Института славяноведения и балканистики РАН.


Владилен Николаевич Виноградов (1925-1917) – советский и российский историк, доктор исторических наук, профессор, главный научный сотрудник Института славяноведения РАН.

Источник: Вопросы истории, 1993, № 8, с. 166-170.

Reclame

Lasă un răspuns

Completează mai jos detaliile tale sau dă clic pe un icon pentru a te autentifica:

Logo WordPress.com

Comentezi folosind contul tău WordPress.com. Dezautentificare /  Schimbă )

Fotografie Google+

Comentezi folosind contul tău Google+. Dezautentificare /  Schimbă )

Poză Twitter

Comentezi folosind contul tău Twitter. Dezautentificare /  Schimbă )

Fotografie Facebook

Comentezi folosind contul tău Facebook. Dezautentificare /  Schimbă )

Conectare la %s