БЕССАРАБИЯ – КАМЕНЬ ПРЕТКНОВЕНИЯ В РОССИЙСКО-РУМЫНСКИХ ОТНОШЕНИЯХ

Весна 1812 года. Над Россией нависает мрачная туча нашествия „двунадесяти языков” – „великой армии” Наполеона Бонапарта. Европа пришла в движение – от Вислы и Немана до Гвадалквивира, повсюду с мест расквартирования снимаются полки. Французы, немцы, итальянцы, испанцы, поляки… несть им числа. Австрия и Пруссия, союзники Наполеона, перемещают к границе свои дивизии. Великое герцогство Варшавское снаряжает корпус под командованием Юзефа Понятовского…

А навстречу, из глубин России, шагают батальоны Первой и Второй армий. Солдат в них втрое меньше, чем у Наполеона. Существует и третья армия, именуемая, по месту операций, Дунайской. Но она давно и прочно занята тянущейся с 1806 г. и кажущейся бесконечной войной с Турцией, которую никак не удается завершить.

Переговоры о мире ведутся с перерывами с 1809 г. Тогда командующему фельдмаршалу А.А.Прозоровскому предлагалось добиваться следующей формулировки относительно Дунайских княжеств: „Княжества Молдавия и Валахия вместе с Бессарабиею присоединяются на вечные времена к империи Всероссийской, так, что отныне впредь река Дунай пребудет границею между империею Всероссийскою и Портою Оттоманскою” [1].

Далеко в средневековье уходили связи Руси с Дунайскими княжествами, в первую очередь с Молдавией. Eще при дворе великого князя Иоанна III Васильевича появилась красивая и властная княжна Елена, дочь молдавского господаря Штефана III Великого. Елена, прозванная Волошанкой, стала женой наследника престола Ивана Ивановича Молодого. Шел к завершению ХV век и недобро, и мрачно для Дунайских княжеств заступал ему на смену век ХVI. Молдавия и Валахия утратили самостоятельность, превратились в вассалов Османской империи; существовавшая первоначально широкая автономия постепенно урезалась, контроль Высокой Порты, как тогда именовалось турецкое правительство, над всеми сторонами жизни становился всеобъемлющим. Улучшение участи господари, духовенство и боярство связывали с переходом под российский скипетр. В 1656 г. с прошением ко двору царя Алексея Михайловича прибыло молдавское посольство, но последствий не было. В 1711 г. откликаясь на подобную же просьбу, Петр I издал в Луцке „Диплом и пункты”, изъявив свое согласие на вхождение Молдавии в состав государства Российского: „Имеет помянутый яснейший принц волоский со всеми вельможи, шляхтою и всякого чина людьми славного народа волоского и со всеми городами и местами земли тоя быти под защищенном нашего царского величества яко верным подданным надлежит” [2].

Но последовал несчастный Прутский поход; войско во главе с Петром и молдовские полки господаря Димитрия Кантемира были окружены под Станилештами на Дунае; с трудом, подписав тяжелые условия, удалось вырваться из кольца войск турок и крымских татар.

Русско-турецкая война 1768-1774 гг. дала возможность молдаванам и валахам вновь возбудить свои ходатайства.

Двор Екатерины П стал местом их паломничеств. Приведем выдержки из молдавской грамоты от 10(22) декабря 1769 г.:

„О, богом дарованная и богом венчанная всемилостивая государыня императрица и промилосердная обладательница наша!

Не остави нас, единоверных и верноподданных вашего императорского величества, не остави нас в жесточайшее и лютое поругание злочестивых и христианоненавидцев и иноплеменников, но осени нас всесильною десницею вашего императорского величества, покрой нас всесильным и непобедимым покровом и защищением вашего императорского величества; огради нас афтократическим и непобедим/ым/ оружием вашего императорского величества, да всегда поживем в тишине и покое под высокую вашего величества самодержавству, в чем и все благонадежны есмы” [3].

Это – современный перевод с молдавского грамоты, написанной кириллицей; слог послания торжествен, даже высокопарен, по нашим понятиям, но в то же время он ярок и выразителен, как бы пропитан страданиями народными.

Обращения продолжались и в начале XIX столетия, поэтому вхождение Дунайских княжеств в состав России можно было бы рассматривать как воплощение чаяний, выраженных в прошениях, как акт их добровольного присоединения к России.

Год шел за годом, война затягивалась, с Запада надвигалась гроза, и надежда на то, что туркам удастся навязать выработанные условия, таяла. В марте 1811 г. Александр I, преодолев личную антипатию к Михаилу Илларионовичу Кутузову, назначил опытного полководца главнокомандующим Дунайской армией. Успешными маневрами Кутузов сумел окружить неприятельские силы под Слободзеей, а затем и нанести им поражение. Из бивуака под селением он сообщил в Петербург о прибытии уполномоченных великого визиря. 3(21) октября канцлер Н.П.Румянцев прислал ему инструкцию: „Приобретения наши ограничить одною Молдавиею и Бессарабиею. Ежели турецкие министры будут крайне затруднены уступкою всего княжества, то довольствоваться определением границы по реке Серет, продолжа оную по Дунаю до впадения его в Черное море” [4]. Переговоры шли туго, в Петербурге нервничали и торопили генерала: главное – “не помешать настоящей негоциации достигнуть мира, что должно быть единственною целию нашею” (Инструкция от 4(16) декабря 1811 г.) [5]. Российским уполномоченным во главе с А.Я.Италинским, казалось, удалось достичь с турками согласия по смягченному варианту российских требований… Но на двенадцатом заседании Галиб-эффенди объявил, что прибыли указания султана пред коими надо склониться: „…У России нет причин желать расширения территории, она и так обладает самой обширной, и пусть граница останется прежней” [6].

„Негоциация” зашла в тупик. Кутузову было предписано приготовиться „к начатию военных действий” [7]. „Начатия” не произошло, ибо зимой тогда не воевали. 22 марта (3 апреля) 1812 г. из Петербурга в Бухарест, место расположения штаба Кутузова, поскакал фельдъегерь. Он вез инструкцию Н.П.Румянцева – держаться твердо: „Государь император поручил мне объявить последнюю и решительную волю: I) чтобы р. Серет, на том основании как сие прежде соглашено было, служила границею между двумя империями” [8]. Сам же Александр давал Кутузову совсем иные указания. В его рескрипте от того же 22 марта (3 апреля) говорилось: „Величайшую услугу Вы окажете России поспешным заключением мира. Убедительнейше Вас взываю любовию к своему отечеству обратить все внимание и усилия Ваши к достижению сей цели. Слава Вам будет вечная”.

„Для единственно Вашего сведения сообщаю Вам, что если бы невозможно было склонить турецких полномочных подписать трактат по нашим требованиям, то, убедясь наперед верным образом, что податливость с Вашей стороны доставит заключение мира, можете Вы сделать необходимую уступку в статье о границе в Азии. В самой же крайности дозволяю Вам заключить мир, положа Прут, по впадении оного в Дунай; границею” [9].

Казавшийся неразрешимым узел русско-турецких противоречий был разрублен царским указом. Ст. 4-я подписанного в Бухаресте 16(28) мая 1812 г. мирного договора гласила: „…Постановлено, что река Прут со входа её в Молдавию до соединения ее с Дунаем и левый берег Дуная с сего соединения до устья Килийского и до моря будут составлять границу обеих империй, для коих устье сие будет общее” [10]. Император Александр I ратифицировал договор 12(24) июня в Вильно, а вскоре началось вторжение наполеоновских войск в Россию.

Так произошло отчленение части не признававшегося тогда субъектом международного права, вассального по отношению к Турецкой империи Молдавского княжества, – Бессарабии, и вхождение ее в состав России. Уточним, что южная часть края с городами Бендеры, Измаил, Аккерман, Каушаны с татарским и гагаузским по преимуществу населением в Молдавское княжество не входила и являлась провинцией Османской державы.

Неудачная для России Крымская война 1853-1856 гг. закончилась тяжелым для нее Парижским миром. В числе понесенных ею потерь значились три южных уезда Бессарабии. Согласно ст. 21-й трактата, „пространство земли, уступаемое Россиею, будет присоединено к княжеству Молдавскому под верховною властию Блистательной Порты” [11]. Молдавия, оставаясь турецким вассалом, субъектом международного права по-прежнему не являлась, и договор ее представители не подписывали. Никакого влияния на решение держав-победительниц, навязавших России данное условие, национальный вопрос не оказывал. Они стремились лишить Россию выхода к Дунаю, в чем она была кровно заинтересована в интересах развития своих обширных юго-западных земель.

Парижский мир воспринимался в России как тяжелый и унизительный, – страна не привыкла к потерям. Удачными маневрами дипломатии, руководимой многоопытным князем Александром Михайловичем Горчаковым, удалось снять запрет на содержание военного флота на Черном море (1870-1871 гг.). На очереди стоял вопрос о возвращении Южной Бессарабии.

В 1875 г. на Балканах случилась цепная реакция восстаний – в Боснии, Герцеговине, затем – Болгарии; вмешались княжества Сербия и Черногория, вступившие в войну с Высокой Портой, но – неудачно. Взволновалась российская общественность, возмущенная жестоким подавлением Апрельского (1876, г.) восстания в Болгарии, встревоженная военными неудачами южных славян, изверившаяся в успехе попыток, добиться улучшения их участи дипломатическим путем. Перспектива новой русской-турецкой войны стала реальностью, а путь на Балканы проходил через Румынию, – государство, образовавшееся в результате объединения Молдавского и Валашского княжеств в 1859-1861 гг. Румыния не могла остаться в стороне от конфликта – ее общественность мечтала о разрыве вассальних связей с Османской империей, о достижении полной государственной независимости. Но разведка при европейских дворах принесла в Бухарест обескураживающие результаты: никто не шел навстречу пожеланиям, и не давал ни малейшей надежды.

И румынская делегация во главе с министром-президентом Ионом К.Брэтиану отправилась в Крым – якобы для того, чтобы приветствовать прибывшего туда российского монарха, а на самом деле – на рекогносцировку крупного плана.

29-30 сентября (11-12 октября) 1876 г. состоялись встречи с Александром II и канцлером А.М.Горчаковым в любимой царской резиденции Ливадии. Беседы касались, прежде всего условий прохода русской армии через Румынию. Для русской стороны они осложнялись тем обстоятельством, что она собиралась по ходу войны осуществить возвращение Южной Бессарабии, а возникновение этого вопроса на беседах грозило осложнить и без того нелегкую обстановку. В конце концов согласие на прохождение русских войск было дано, но румыны обусловили ого подписанием не просто „деловой” военной конвенции, а документа политического характера.

Официально Южная Бессарабия в беседах не упоминалась.

Но, судя по свидетельствам с румынской стороны; намеки делались. Так, по рассказу самого Брэтиану, в саду за чашкой кофе царь предложил ему сигару, а императрица Мария Александровна поднесла зажженную спичку. Александр размышлял вслух: важна не территория, Россия имеет ее достаточно, важен принцип – с тех пор как существует Россия, она впервые вынуждена была уступить часть своих земель, пусть малую толику, ранее завоеванную оружием. Он, Александр, считает своим священным долгом добиться отмены всех условий Парижского мира 1856 г.

Брэтиану отмолчался. Прямой вопрос он задал Горчакову, и тот заявил, что ответ можно предугадать [12].

Вопрос о Южной Бессарабии широко обсуждался не только в румынской, но и в мировой печати. В марте 1877 г. генеральный консул Д.Стюарт решил воспользоваться прошедшей в сводках французского агентства Гавас информацией об этом, чтобы объясниться с премьер-министром. В депеше от 2(14) марта он передавал в Петербург: Брэтиану „признает, что поездка в Ливадию совершенно убедила его в том, что Бессарабия впредь потеряна для Румынии и что Россия не упустит случая при первой же возможности вернуть себе этот маленький участок земли, столь ей необходимый. Затем он заверил меня, что все хоть немного здравомыслящие румыны хорошо понимают неумолимую необходимость ликвидации аномалий, созданных Парижским миром, но им трудно примириться с безвозмездной утратой территории, которую они считают принадлежащей им по праву…” [13].

Из других свидетельств приведем дневниковую запись военного министра Д.А.Милютина от 4(16) ноября 1877 г. о его разговоре с тем же Брэтиану уже во время войны в русско-румынском лагере под крепостью Плевна (Плевен): „Разговор коснулся возвращения под власть России отторгнутой у нее, в 1856 г. части Бессарабии, с вознаграждением Румынии участком на правой стороне Дуная. Разумеется, я не раз упоминал, что мы ведем эту беседу как частные лица, „академически”, что я высказываю личные свои, мысли, причем заметил, что отторжение от России означенного клочка Бессарабии составляет для всякого русского человека чувствительную рану, которую настоящая война должна залечить. Братиано (так в тексте. – В.В.) отвечал на это очень уклончиво, что лично он нисколько бы не сожалел о возвращении нам этого клочка земли с населением, не сочувствующим Румынии; но что иначе судит большинство нации, что подобное со стороны России требование может произвести в крае весьма тяжелое впечатление, тогда как для самой России всего важнее привязать к себе население Румынии” [14].

Как свидетельствуют документы, русская сторона полагала, что дала понять румынам о своих намерениях (так, А.М. Горчаков в своей телеграмме министру иностранных дел М.Когэлничану от 30 декабря 1877 г. (11 января 1878 г.) употребил формулу: „Я уже имел случай в общей форме касаться” этого вопроса [15]; сам Когэлничану признавал в узком кругу, что в июле 1877 г. он точно знал о русском намерении. Однако, как справедливо пишет американская исследовательница Б.Елавич, „желание русских вернуть Бессарабию было известно повсеместно и внушало страх румынским лидерам всех фракций”, но „с сентября 1876 г. до января 1878 г., когда румынам, наконец, резко заявили, что им надо расстаться с территорией, русские ходили вокруг проблемы, прибегая к намекам, уклонениям, „академическим” разговорам и косвенным путем предлагая большую компенсацию” [16].

Поведение русской стороны объяснить можно: ставить с самого начала переговоров „в лоб” бессарабский вопрос – значило рисковать их срывом. Объяснима и позиция румын: отказаться от сотрудничества они не желали – это значило ставить под сомнение возможность достижения независимости, рисковать тем, что Румыния во время войны будет занята русскими войсками или станет театром военных действий. Давать согласие на уступку Южной Бессарабии румынское правительство не собиралось. Не реагируя пока что на известные ему планы русского кабинета, оно сохраняло возможность для протеста; в то же время оно стремилось включить, в готовившееся политическое соглашение условия, которые затруднили бы русской стороне предъявление формального требования о передаче Южной Бессарабии. Ливадийское свидание было представлено иностранным консулам в Бухаресте как чисто протокольное, были даже намеки на „сопротивление” румын настояниям о пропуске русских войск [17].

Понятно стремление российского кабинета ограничиться строго военной конвенцией. Великий князь Николай Николаевич, назначенный главнокомандующим,запросил румынского князя о достижении договоренности, „исключающей какой-либо политический характер”. Не тут-то было! Ответ Карла помечен 24 января (5 февраля) 1877 г.: „Если Турция будет продолжать сопротивляться воле христианского мира и русскую армию еще раз призовут пролить свою кровь за угнетенных собратьев по религии, она может быть уверена в сочувственном и братском приеме при своем прохождении через Румынию, которая не забыла и никогда не забудет, что своим первоначальным освобождением, она обязана этой армии и попечению о ней царей” [18]. Далее Карл выдвигал требование, чтобы договоренность о переходе русских войск была оформлена политическим актом и выражал готовность заключить его хоть накануне войны.

Заключение политической конвенции на предложенных условиях означало де-факто признание государственной независимости Румынии и принятие на себя обязательства поддержать это перед „европейским концертом”: в то время как все прочие его участники стояли на страже турецкого сюзеренитета. И, наконец, с признанием независимости Румынии о территориальных вопросах следовало договариваться с нею самой, зная об отрицательном отношении ее правящих кругов к уступке Южной Бессарабии.

Переговоры шли трудно, особенно сложным представлялось согласование формулы относительно территориальной целостности. Лишь 4(15 апреля) 1877 г., за восемь дней до войны, российский консул Д.Стюарт, получив полномочия, подписал военную и политическую конвенции. Первая была важна для войны, вторая – для мира: Россия обязывалась уважать „политические права Румынского государства, соответственно его законам и обычаямб поддерживать и защищать нынешнюю целостность Румынии” [19]. Выработав эту формулу и настояв на ее принятии, румынская сторона явно имела в виду бессарабскую проблему. Действительно, соглашение в таком варианте затрудняло возвращение Южной Бессарабии; данные впоследствии царем и Горчаковым объяснения – указанная земля была уступлена Молдавии, а не Румынии (на самом деле – Турции), что Парижский мир был навязан России, от него ничего не осталось, и было бы несправедливо, чтобы единственно Россия соблюдала последнюю из не отмененных его статей, – звучали неубедительно и даже неуклюже [20].

12(24) апреля началась война. 9(21) мая, воспользовавшись нахождением в стране русских войск, Национальное собрание Румынии провозгласило ее независимость.

Успешно начавшаяся кампания 1877 г. была прервана неудачей русских войск под крепостью Плевна (Плевен). Откликаясь на призыв великого князя Николая Николаевича, Румыния приняла участие в военных действиях. Ее полки со славой сражались под Плевной вплоть до капитуляции крепости.

Осложнения в русско-румынских отношениях наступили с началом переговоров о перемирии. Румынский кабинет выделил в качестве своего уполномоченного на них полковника Е.Ариона. В случае, если бы его к переговорам не допустили, полковнику было предписано заявить, что Румыния не признает условий мира, ее касающихся, но выработанных без ее участия [21]. Его не допустили. 14(26) января румынский дипломатический агент в Петербурге ген. Янку Гика сообщил в Бухарест о своей беседе с Александром II и Горчаковым: „Из их уст я получил формальное заверение, что румынские интересы получат мощную поддержку, что признание независимости нашей обеспечено и страна будет вознаграждена щедрой компенсацией за понесенные ею жертвы, приобретя Добруджу. Затем император и канцлер заявили мне откровенно о невозможности участия Румынии в переговорах по той причине, что ее независимость не подтверждена Европой; лишь после того, как международный конгресс признает новое положение Румынии, она сможет принять участив в международных акциях…” [22].

Аргументация царя и канцлера соответствовала положениям международного права той эпохи; несомненно, однако, что за ней скрывалось нежелание видеть румын за столом переговоров, ибо они могли их затруднить, тем более, что как раз в это время было официально предъявлено требование о возврате Южной Бессарабии. 30 декабря 1877 г. (11 января 1878 г.) Горчаков направил в Бухарест депешу следующего содержания: „Е.в. император счел, что настало время прояснить некоторые вопросы, кои я уже имел случай затрагивать в общей форме с вашим превосходительством, имея в виду будущий мир. Важно, чтобы в отношениях их не существовало ни малейшего недопонимания”. В Бухарест направляется граф Н.П.Игнатьев …”Мы желаем сделать для Румынии все возможное по дипломатической линии. Но известно, что существуют интересы и права, в связи с защитой которых мы не можем входить в сделку. Мы ожидаем от правительства Румынии, что оно справедливо и рационально взвесит свою ситуацию и те традиции, которые объединяют Румынию с Россией” [23]. Еще до того, как Н.П.Игнатьев изложил эти предложения в Бухаресте (что произошло 19(31) января), это сделали Александр II и Горчаков в беседе с Гикой (телеграмма последнего от 14(26) января): „Император и канцлер формально известили меня о своем намерении вернуть часть Бессарабии до Килии. В качестве компенсации Румыния получит Дельту Дуная и Добруджу до Кюстендже” (Констанцы) [24]. На возражения Гики ответ был дан „самым куртуазным языком, но выражавшим непреклонную решимость”.

Немедленного и официального протеста с румынской стороны не последовало. Более того, у Игнатьева создалось впечатление, что вопрос можно будет уладить бесконфликтно. „Князь Карл, – который первоначально встретил его формальные предложения с видимым неудовольствием и даже высказал мысль, что скорее отречется, нежели согласится на меру, которая возбудит против него негодование всей страны, – кончил тем, что поручил министерству подготовить общественность и представителей народа к жертве, суровую необходимость которой он хорошо понимает” [25]. Так, со слов самого Игнатьева и по его поручению, передавал в Петербург консул Д.Стюарт. По сложившемуся у Игнатьева впечатлению, ему удалось убедить и министров.

Дипломат предавался самообману. На самом деле „мягкая” первоначальная реакция на его требования объяснялась не готовностью к компромиссу, а стремлением выиграть время, чтобы заручиться помощью держав, и надеждой на то, что в создавшейся к концу войны исключительно неблагоприятной для России обстановке, в условиях ее полнейшей внешнеполитической изоляции удастся сыграть на противоречиях в „европейском концерте”. Румынская дипломатия развила лихорадочную активность, чтобы, используя откровенную враждебнооть к России со стороны Великобритании и Австро-Венгрии, пассивную позицию Франции и Италии и лавирование немецкого канцлера О.Бисмарка, настоять на своем.

Русско-турецкое перемирие в Адрианополе 23 января (4 февраля) и прелиминарный мирный договор в Сан-Стефано 19 февраля (3 марта) 1878 г. предусматривали территориальную компенсацию и признание независимости Сербии, Черногории и Румынии. По ст. 19-б прелиминариев Высокая Порта уступала Северную Добруджу, Дельту Дуная и Змеиный остров России, которая резервировала за собой право обменять их на Южную Бессарабию.

Следует заметить, что бессарабский вопрос оставался в тени англо-русско-австрийских разногласий, не вокруг него, а вокруг образования Болгарского государства разгорелись основные споры. Но Румыния, по земле которой проходили русские военные коммуникации, могла стать полезным участником возможной антирусской коалиции. Поэтому ее эмиссаров выслушивали в Лондоне и особенно в Вене, выражая сочувствие, но воздерживаясь от обещаний конкретной помощи. Что же касается румынской дипломатии, то она, обладая богатым опытом игры на вечных противоречиях между державами, надеялась и государственную независимость обеспечить; и Южную Бессарабию сохранить, и присоединения Северной Добруджи добиться.

Министр иностранных дел М.Когэлничану бомбардировал столицы нотами, специальные посланцы И.Гика, Д.Брэтиану, Д.Стурдза посетили Стамбул, Вену, Лондон, Берлин. Они встретили определенное понимание лишь в Вене, но „твердых заверений не дали и здесь” [26]. В последней декаде марта Вену и Берлин посетил глава правительства И.Брэтиану. Прием он встретил разный. Австрийский канцлер Д.Андраши толкал его на сопротивление русским требованиям (не связывая себя обещанием поддержки); Бисмарк советовал отнестись к ним положительно и, воспользовавшись моментом, выторговать как можно больше в смысле приобретаемой территории [27]. Собственные настроения влекли Брэтиану к продолжению конфликта, тем более, что обе палаты парламента приняли резолюции о незыблемости целостности страны и ее независимости [28].

О степени напряженности в русско-румынских отношениях свидетельствовала передислокация румынской армии в Олтению, западную часть страны. Были предприняты даже зондажи на предмет участия Румынии в эвентуальной войне против России. Так, 6 июня 1878 г. (н.ст.) британский посол в Константинополе Г.Лейрд сообщал в Лондон: во время своего пребывания в Турции Д.Брэтиану, брат премьера, информировал его о желании румынского правительства „вступить в тесные дружеские отношения с Портой; если разразится война между Англией и Россией, оно готово заключить наступательный и оборонительный союз с Турцией против России; в этом случав Румыния, сказал он, может сразу же выставить в поле 50 тысяч отборных, превосходно обученных людей и удвоить это число в течение шести недель. Необходимо теперь же договориться с Австрией о поставках оружия и снаряжения для этих дополнительных сил” [29]. 17 июня Лейрд сообщил, что турки отклонили румынское предложение, которое явно запоздало, ибо контуры мирной договоренности обозначились уже отчетливо: 18-19 (30-31) мая был подписан секретный англо-русский меморандум, в какой-то степени урегулировавший, к ущербу для России и балканских народов, отношения между двумя странами-антагонистами. Бессарабский вопрос был отнесен к числу тех, которые Великобритания обязалась сама не поднимать и согласилась с решением по нему предстоявшего конгресса. Формулировка отличалась редкостным фарисейством: „Правительство ее британского величества считало бы своим долгом выразить свое глубокое сожаление, если бы Россия решительно настаивала на возвращении Бессарабии. Поскольку, однако, достаточно выяснено, что прочие державы… не намерены защищать при помощи оружия границы Румынии… Англия не считает себя столь непосредственно заинтересованной в этом вопросе, чтобы взять на себя одну ответственность воспротивиться предложенному изменению” [30]. Других охотников выступать в поддержку румын на Берлиноком конгрессе 1(13) июня – 1(13) июля 1878 г. не нашлось, – после урегулирования острейших разногласий и ликвидации угрозы англо-австро-русского столкновения в их услугах перестали нуждаться.

И.Брэтиану и М.Когэлничану, прибыв в Берлин, бились, можно сказать, до конца. Они настаивали на том, чтобы вопрос о независимости Румынии обсуждался на первом же заседании, и тогда Румыния на другой день могла претендовать на равноправное участие в совещаниях, – безрезультатно. Их просто выслушали. Британский премьер лорд Биконсфилд (Бенджамин Дизраэли) записал в своем дневнике, что румыны совершили очень выгодную сделку, что и лежало в основе их, как он выразился, домогательств (т.е. обменяли Южную Бессарабш на гораздо более обширную и экономически более перспективную Северную Добруджу).

В акте Берлинского конгресса международное признание независимости Румынии обуславливалось согласием на санкционированные Конгрессом территориальные,изменения и на предоставление всем гражданам Румынии, независимо от веры, равных прав (подразумевалась в первую очередь существовавшая в стране дискриминация евреев). Но Румыния впервые фигурировала в международном договоре такого значения как субъект международного права, ее государственная независимость стала общепризнанной, и это было важно.

Возвращение Южной Бессарабии в состав России было использовано для раздувания в определенных слоях румынской общественности русофобских настроений. В отношениях двух стран наступила длительная пора отчуждения. Но постепенно напряженность спадала. На первый план в румынской внешней политике выступила задача объединения с соотечественниками, проживавшими в Трансильвании и Банате, двух областях в составе Венгерского королевства, входившего в двуединую Австро-Венгерскую монархию. А Бессарабия срасталась с новой родиной. С вхождением в Россию край на сто лет избавился от войн и нашествий (а за рекой Прут, они бушевали – 1821, 1848-1849, 1828-1829, 1853-1856, 1878-1879 гг.), от разорений, связанных с боевыми действиями, солдатскими постоями и всевозможными поборами. Бессарабия приобщилась к обширному общероссийскому рынку, что создавало благоприятные предпосылки для ее экономического роста, по темпам которого пореформенная Россия шагала вслед за США, Германией и Японией. В 1812 г. население Бессарабии едва насчитывало 300 тыс. человек, за сто лет это число удесятерилось. Прибытие многочисленных переселенцев с Украины, России и даже Германии меняло демографическую картину области, снижало долю коренных жителей; на рубеже XX столетия она составляла половину от общего числа. Но и численность самих молдаван (1812-1896 гг.) возросла в четыре с половиной раза, и стремительный рост народонаселения свидетельствовал о наступившей в крае общественной безопасности, обеспеченности жизни и имущества его обитателей.

И в культуре процессы были сложными. Несомненно отрицательное влияние политики русификации, проводившейся „сверху”. А знакомство молдаван с русским языком и жизнью способствовало их приобщению к мировой культуре. В Бессарабии жили и творили Пушкин, Короленко, Коцюбинский, Гаршин. Взаимообогащение двух культур – факт несомненный и положительный.

Первоначально, при сравнительно мягком и либеральном Александре I, по Уставу образования Бессарабской области (1818 г.) в ней сохранялась традиционная система управления. Николай I отменил Устав и распространил на Бессарабию любезное ему единообразие управления. Делопроизводство было переведено на русский язык; позднее молдавский язык был изгнан из школ и сохранился лишь в церкви, хотя запрету он никогда не подвергался и продолжал жить и развиваться в повседневном, общении и литературе. Бессарабия познала все „прелести” общероссийских порядков: цензуру, ограничивавшую гласность, произвол многоступенчатой бюрократии, разгул полицейщины.

Но и за Прутом было не сладко; малоземелье душило деревню, крестьянство, самый многочисленный класс румынского общества, знало лишь один закон – жандармский кулак, его уделом была нищета и неграмотность. Великое крестьянскоа восстание, прокатившееся по всей стране в 1907 г., показало всю остроту накопившихся в ней социальных противоречий. Сепаратистских настроений, стремления отделиться от России в Бессарабии хоть в сколько-нибудь заметной степени не проявлялось; ее население включилось в общероссийское общественное движение, от революционного его крыла до черносотенцев, где бессарабцев „представлял” Пуришкевич.

Годы первой мировой войны вошли важной вехой в летопись российско-румынских отношений. В Румынии война была воспринята как возможность достичь объединения с соотечественниками, жившими в Австро-Венгерской монархии. Но осторожный министр-президент Ион К.Брэтиану-младший, сын того, что уже фигурировал на наших страницах, не торопился вступить „в дело”. Российская Ставка в лице генерала М.В.Алексеева питала сильные сомнения относительно ценности румынской поддержки на фронтах. Иной точки зрения придерживались кабинеты Парижа и Лондона, осуществляя соответствующее давление и в Бухаресте, и в Петрограде. Лишь в августе 1916 г. Румыния выступила на стороне Антанты, и мрачные предчувствия, питаемые Ставкой, обернулись явью: румынская армия быстро потерпела поражение. В начале декабря был сдан Бухарест, остатки румынских войск откатывались на север и восток, а навстречу им, без должной подготовки, перебрасывались русские полки. Две страны связывала лишь одна, да и то одноколейная железнодорожная ветка ограниченной пропускной способности. Единого фронта уже не существовало, он был разорван на клочки, румынской армии как организованного целого – тоже. Прибывший в Яссы, временную румынскую столицу, новый русский посланник А.А.Мосолов так передавал свои впечатления: „Я увидел толпы беглецов, представлявших остатки румынской армии. Это были не регулярные части, а насильственно собранные сборища избегнувших гибели людей, в большинстве босых, оборванных, с драньем, накинутым на плечи поверх грязного белья” [31].

Русским частям приходилось покйдать эшелоны за сотни верст от места боев, совершать длительные марши по зимнему бездорожью, без отдыха и горячей пищи, и с ходу вступать в сражение. Начальник Кавказской туземной кавалерийской дивизии докладывал в Ставку: довольствие не налажено, по 4 дня не подвозили даже хлеба; половина людей – без сапог; на железной дороге есть подвижной состав, но нет обслуживающего персонала; шоссе разбиты, санитарное дело развалено; отношения с румынским командованием „до такой степени ненормальны, что могут привести к катастрофическим последствиям” [32].

Мы приводим эти свидетельства для того, чтобы дать представление о той психологической атмосфере, которая создалась в оставшейся незанятой неприятелем Румынии. Русских солдат привели в неведомую им страну для защиты неведомого дела; ничего похожего на привет и ласку они не встретили; зато на российское командование нагромождалось одно обвинение за другим: оно-де опоздало, помощь недостаточно эффективна. Приведем здесь отрывок из информации корреспондента Петроградского телеграфного агентства В.Янчевецкого (широко известного под своим будущим писательским псевдонимом В.Ян) о его беседах с солдатами: „Здесь же впервые мы стали испытывать недостаток и голод. Придя на позиции, мы три дня оказались без теплой пищи; питались сухарями, а на четвертый день нас повели в атаку.

Настроение наших стрелков становится мрачным: зачем нас привели сюда, – говорят они, – защищать румын? А почему они сами не защищаются?” [33] „Нынешний русский солдат – не прежний безграмотный, невежественный мужик… Тот сплошной беспорядок, который он увидел в Румынии, заставляет его думать, критиковать и наводит на мрачное, угнетенное настроение… Отношение румынских солдат к русским, а также и офицеров, недружелюбное. Они не могут понять наших содцат, которые, негодуя на румын за то, что, отдавая за них жизнь, стрелки не встречают со стороны румын помощи, преданности и благодарности” [34].

Но и неприятель был измотан до крайней степени. На рубеже 1917 г. он был остановлен, фронт стабилизировался.

По словам „Таймсовой истории мировой войны”, „к концу декабря 1916 г. остатки румынской армии были полностью отведены за Серет за завесу, образованную 500 тысячами русских. Из 24 румынских дивизий известную боеспособность сохранили 6. Из них образовали 2-ю армию, которая тремя дивизиями должна была удерживать небольшой участок у Ойтуза, в то время как оставшиеся три реорганизовывались в ближайшем тылу” [35].

До лета 1917 г. фронт, названный Румынским, и растянувшийся более чем на четыреста верст по холмам и долинам Молдавии, удерживался в основном русскими войсками, численность которых перевалила за миллион. Но Февральская революция положила начало развалу армии, к лету он зашел уже далеко. Солдаты отказывались воевать, митинговали, создавали комитеты, множились случаи неподчинения приказам, отказа выходить на позиции. Летнее „наступление Керенского” провалилось (хотя на южном участке успешно действовала воссозданная румынская армия, одержавшая победу в сражении при Мэрэшешти). Тогда же приступили к отводу с фронта русских.частей. После Октябрьской революции армия превратилась в кипящий котел противоречий: эсеров, большевиков, меньшевиков, представителей национальных течений объединяло одно – желание вернуться домой. В ноябре-декабре одна дивизия за другой снималась с места и устремлялась на восток. Румынская печать того времени полна сообщений о происходивших при этом беспорядках и эксцессах.

Можно понять тревогу, охватившую румынские власти, их страх перед разгулявшейся революционной стихией. Но надо подчеркнуть со всей определенностью, что все происходившее носило характер произвола со стороны не скованных прежней дисциплиной, измотанных многомесячным сидением в окопах солдат, а не организованных военных, действий, и что солдатские комитеты корпусов и армий принимали меры для прекращения происходивших беспорядков. Так, ревком 9-й армии просил обеспечить свободный проход ее частей на родину, гарантируя в этом случае „спокойное поведение русских войск, не имеющих никаких враждебных намерений” [36].

Что же происходило на самом деле? После некоторых колебаний румынское правительство решилось на беспрецедентный шаг – разоружение отступавшей русской армии. 11 декабря (по ст. ст.) Молдова была разбита на восемь зон операций; поскольку при русских штабах имелись агенты сигуранцы (охранки), румынское командование знало о каждом шаге отступавших. Продовольствие и фураж, предназначавшиеся для пехоты и кавалерии стали задерживаться [37], что крайне обостряло и без того напряженную обстановку. Пути отхода ничего не подозревавших солдат были перекрыты румынскими частями, приступившими к их разоружению и арестам.

Петроград пытался внести элемент организованности в беспорядочное откатывание. В войсках (где это удалось) был распространен, приказ Верховного главнокомандующего Н.В.Крыленко: „Командование переходит в руки комитетов, минуя штабы армии и фронта”. Следовало указание: „Продовольствие брать по реквизиционным квитанциям Военно-революционных комитетов, приравненным к правительственным обязательствам. В случае столкновения с румынскими войсками, прокладывать себе дорогу с оружием в руках” [38].

Конечно, превратить бегство массы войск в планомерную эвакуацию было невозможно с помощью каких бы то ни было распоряжений. Изгнание или, хуже, расправа с офицерами лишила полки командования, боевой силы они не представляли и позволили румынам разоружить себя. Столкновения и, тем более бои, представлялись исключением. Производились многочисленные аресты, причем по политическому признаку. Так, 16-я румынская дивизия сообщала об аресте 51 „большевика” [39]. Расправа с русской армией явно являлась прелюдией к занятию Бессарабии: в Петрограде была получена одновременно информация об аресте фронтового солдатского комитета и о занятий румынами местечка Леово на левом берегу р. Прут.

16 декабря (по ст.ст.) Народный комиссариат иностранных дел обратился к посланнику К.Диаманди с нотой протеста, требуя „покарать преступные элементы румынского офицерства и румынской бюрократии” [40]. Тот „опроверг” поступившую информацию, однако приходили все новые вести о расправах над русскими войсками. 31 декабря 1917 г. (13 января 1918 г.) последовал демарш Совнаркома за подписями В.И.Ленина, Н.И.Подвойского и Н.В.Крыленко с требованием освободить арестованных, прекратить беззакония, наказать виновников, дать гарантию того, что подобные действия не повторятся [41].

В тот же день, в 9 часов вечера, наряд солдат пришел в помещение румынской миссии в Петрограде, арестовал К.Диаманди и еще пять его сотрудников и офицеров и доставил их в Петропавловскую крепость, где их поместили в 59-й каземат Трубецкого бастиона.

Арест Диаманди произвел на дипломатический корпус, не признававший до тех пор Советского правительства, эффект разорвавшейся бомбы. 1(14) января он в полном составе, во главе с Дуайеном, американским послом Д.Фрэнсисом, в 4 часа утра посетил В.И.Ленина и заявил протест против ареста, не вдаваясь в его причины. Ленин в ответ сказал, что арест произведен в силу обстоятельств, „никакими дипломатическими трактатами и никакими дипломатическими обрядностями не предусмотренными” [42]. В переданном для прессы сообщении говорилось: „Для социалистического правительства России важнее всего было избегнуть войны с румынскими крестьянами и в то же время показать румынскому народу, что мы, русские революционеры, ни перед чем не остановимся в борьбе против румынского правительства и румынской монархии. Обычные дипломатические формальности должно было принести в жертву интересам трудящихся классов обеих наций” [43].

Демарш дипломатического корпуса все же возымел действие. Вечером того же 1 января совнарком, подтвердив обоснованность ареста, согласился освободить Диаманди с тем, чтобы „с пользой для дела предоставить румынского посла воздействию других послов” [44].

В 10 часов утра 2 января усталые и голодные дипломаты (к еде они не прикоснулись) были приглашены в канцелярию Трубецкого бастиона. Им вручили предписание Совнаркома за подписью В.И.Ленина: „Арестованных румынского посланника и всех членов румынского посольства освободить, заявив им, что они должны принять все меры для освобождения окруженных и арестованных русских войск на фронте”. К.Диаманди отказался связать свое освобождение с какими-либо условиями „ввиду того, что в силу, инфракции международного права я отказываюсь обсуждать государственные дела, пока я нахожусь в заключении” [45].

Результатов не вязавшийся с международными обычаями эпизод с заключением на полтора суток в крепость дипломатов не принес.

4(18) января, сопозданием, на имя посланника К.Диаманди поступила радиограмма от министра-президента И.К.Брэтиану. Он просил подтвердить аутентичность советского ультиматума от 31 декабря 1917 г., столь необычным показалось ему содержание и форма документа. Далее заявлялось, что „полицейские меры охраны, предпринятые властями в отношении русской армии, имеют целью избежать вооруженных конфликтов на Румынском фронте и воспрепятствовать беспорядочным передвижениям, которые приводят к грабежам и разрушениям… Румынские власти не принимали никакого участия в аресте войсковых комитетов” [46]. А между тем разоружение русских частей, аресты и переправа все большего числа румынских войск через Прут продолжались, и 13(27) января Совнарком принял постановление о разрыве дипломатических отношений с Румынией: „Покрытая преступлениями румынская олигархия, – говорилось в документе, -открыла военные действия против Российской республики” [47]. Подчеркиваем: были разорваны официальные отношения, но не объявлена война. Диаманди и его сотрудников направили к границе с Финляндией. Сопровождал их матрос Н.Маркин, тот самый, что опубликовал сборники тайных договоров царского правительства.

Оккупация, а затем и присоединение Бессарабии к Румынии получили совершенно разную оценку в румынской (к ней сейчас присоединились многие молдавские историки) и советской литературе. По румынской версии, это был акт воссоединения с матерью-родиной, осуществленный решением Сфатул цэрия (Совета страны), рассматриваемого как парламент. Иногда пишется о „стихийном плебисците”. Советская историография трактовала события как насильственное отторжение от России части ее территории.

Очевидно, необоснованным являлся тезис о том, что к началу 1918 г. в Бессарабии была установлена советская власть, хотя эта власть и победила в Кишиневе и ряде других населенных пунктов. Но не соответствует истине и утверждение, будто Сфатул цэрий являлся представительным органом всего населения области, ибо его состав в основном подбирался руководителями Молдавской национальной партии, а не избирался, и в происходившей в Бессарабии гражданской войне он постепенно утрачивал позиции, что и побудило его лидеров призвать на помощь румынские войска.

Нельзя не обратить внимания на лицемерие его руководителей: гласно они клялись в верности Российской республике, а тайно обращались в Яссы. Особенно „отличался” по этой части председатель Сфатула – Ион Инкулец.

2(15) декабря 1917 г. Сфатул провозгласил создание Молдавской народной республики, превысив тем самым свои полномочия: при его образовании было оговорено, что правом решать „исторические судьбы края” [48] наделяется Учредительное собрание, избранное на основе всеобщего голосования, – которое никогда не созывалось. Следующий акт разыгрался 24 января (6 февраля) 1918 г. Сфатул цэрий, вопреки декларациям его лидеров о неразрывных связях Бессарабии с Россией, закрепленных столетним совместным сусществованием, провозгласил Молдавскую республику „независимым государство, обладающим абсолютным национальным суверенитетом” [49]. Ни одна держава этой декларации не признала. Иными словами, Молдавская республика субъектом международного права но стала.

Еще 3(16) января на заседании совета министров Румынии было принято решение о занятии Бессарабии. На это дали согласие поланники Антанты и США в Яссах, как на исключительно военную акцию: „Это – чисто военная мера с единственной целью обеспечить нормальное функционирование служб русско-румынского фронта в соответствии с правилами, установленными в воюющих государствах. Это ни в коей мере не может повлиять на нынешнюю или будущую политику Бессарабии” [50]. То же самое было объявлено местному населению и оповещено миру. В соответствующей ноте посланника в Вашингтоне К.Ангелеску говорилось: „Мера была принята как следствие прогресса анархии в Бессарабии, что серьезно угрожает снабжению продовольствием и линиям коммуникаций армий на Румынском фронте” [51].

Несмотря на этот камуфляж, поход в Бессарабию ничуть не напоминал триумфальное шествие. Попытка занять ее малыми силами провалилась, пришлось перебрасывать через Прут четыре дивизии, укомплектованные по штатам военного времени, – 50 тысяч штыков и сабель. Два месяца шли бои, в которых участвовали остатки русской армии, добровольцы из местного населения, красногвардейцы, переброшенный на Дунай отряд балтийских матросов под командованием Анатолия Железнякова, сформированный в Одессе батальон румынских интернационалистов. Когда же обнаружился подход к местам — близлежащим только что родившейся Красной Армии, тревога воцарилась в Яссах. Сменивший И.К.Брэтиану на посту министра-президента ген. А.Авереску решился на заключение соглашения с представителями советской власти. 5-9 марта 1918 г. оно было подписано, и Румыния обязалась в двухмесячный срок вывести свои войска из Бессарабии [52].

21 марта румынский консул в Москве П.Г.Герен, информировал Наркомат иностранных дел о ликвидации „возникшего межцу румынским правительством и советской властью конфликта” [53]. 31 марта „Известия” оповестили об этом общественность. 27 марта НКИД предложил приступить к осуществлению соглашения во всем его объеме [54]. Однако события развивались совсем в ином направлении. Австро-немецкие войска вторглись на Украину, опасность непредсказуемого по своим последствиям контакта с Красной армией отпала, Яссы интенсивно готовились к заключению сепаратного мира с группировкой Центральных держав. Новый премьер-министр А.Маргиломан решил форсировать присоединение Бессарабии к Румынии. 2 апреля он пригласил в Яссы руководителей Сфатул цэрий – Инкульца, Халиппу, Чугуряну и объяснил им: „Бессарабия слишком слаба, чтобы существовать в одиночестве…”

5 апреля разговор, – а по сути дела инструктаж, что делать, – произошел в совете министров. Колебания испытал лишь Инкулец, заикнувшийся было о сохранении Сфатула, об избирательных правах. Маргиломан не стал его обнадеживать, а дал понять, что немцы предоставили ему в Бессарабии полную волю, а в дневниковой записи обозвал Инкульца „изворотливым славянином” [55]. Прочие ничего членораздельного не сказали.

В Кишиневе велась подготовка иного рода. Пять членов Сфатул цэрий, заведомых противников объединения, были расстреляны. Та же участь постигла руководителей III Бессарабского губернского крестьянского съезда, высказавшегося против отторжения Бессарабии от России.

8 апреля Маргиломан приехал в Кишинёв на торжества по случаю присоединения края – исход голосования был предрешен. 9 апреля (27 марта) в окруженном „почетной стражей” здании произошло открытое голосование: из 162 членов собрания 86 подняли руки „за”, трое высказались „против”, остальные воздержались или под разными предлогами уклонились от участия в процедуре. Объединение обуславливалось сохранением за Бессарабией известной автономии.

Этот акт поставил бессарабский вопрос в совершенно иную плоскость: одно дело – временное, вынужденное военными обстоятельствами занятие области, как то утверждалось во множестве документов, совсем другое – ее отторжение от государства, с которым Румыния в войне не находилась.

В какой степени это соответствовало воле населения, – ответить трудно. Единственный способ выяснить или, по крайней мере, прояснить картину, – провести референдум, – а такие предложения вносились в разное время и советской властью, российской эмиграцией, и даже Соединенными Штатами, – с порога отвергались румынскими правительствами. Очевидно, что какая-то часть населения, прежде всего молдавского, – а оно составляло половину жителей, – по причине этнического, языкового и культурного родства с румынами за Прутом, поддерживала объединение. Вполне определенно можно утверждать, что и противников было много. Об этом говорит военное сопротивление румынским войскам и многочисленные протесты против оккупации. Пришельцы распустили III Бессарабский крестьянский съезд, упразднили городскую думу Кишинева, земскую управу, – а, как она подчеркивала в своем протесте, в самодержавной России за 50 лет не было распущено ни одного земства, – и все за неповиновение. Так что нельзя сказать, что в движении протеста участвовали одни просоветски настроенные слои населения.

Здесь и в дальнейшем мы вполне сознательно, дабы избежать соблазна дать пристрастные оценки, будем приводить свидетельства из заведомо прорумынских и откровенно антисоветских и антибольшевистских источников.

Итак, слово документам.

Миссия США в Бухаресте (25 октября 1925 г.) о голосовании в Сфатул цэрий: что эта „ассамблея была прорумынской – верно; но отнюдь не очевидно, что ее голосование представляло, волю всего бессарабского населения. Вероятно, было бы невозможно, даже при самых благоприятных условиях, определить волю бессарабского народа, и совершенно очевидно, что это было невозможно в смутное время 1918 года” [57].

Немедленно после занятия Бессарабии оттуда начался вывоз продовольствия. Александру Маргиломан еще до голосования, и не смущаясь такой деталью, разрешил поставку в Болгарию 11 тыс. т зерна; затем – 10 тысяч вагонов (100 тыс. т) – в Австрию [58]. А в голодную Румынию из сытой Бессарабии эшелон шел за эшелоном.

Из секретной записки П.Халиппы, И.Кодряну и других лидеров Сфатул цэрий „уважаемому совету министров” (декабрь 1918 г.): „Интервенция румынской армии создала в Бессарабии режим военной оккупации… Командование совершенно не считается с гражданскими властями”. Осуществление реквизиций „в большинстве случаев проводилось в условиях полного произвола… Во всех областях администрации господствуют террор, издевательства и коррупция”. В Румынии „поспешно собрали без всякого отбора” чиновников, поставили их во главе администрации, и они „с яростью набросились на несчастную провинцию как на добычу, лишенную всякой защиты. Страсть к быстрому обогащению – вот чем руководствуется большинство из них…” И, как вывод: „…Все классы населения объяты негодованием” [59].

Через несколько месяцев автономию сочли для Бессарабии излишней роскошью. 23 ноября 1918 г. депутаты-молдаване были приглашены к ген. Артуру Вайтояну. Он был краток: „Весь разговор должен остаться между нами. Мы, румыны, можем ругаться, но никто не должен об этом знать. В Сфатул цэрий мы должны придти с готовым решением”. И дальше: „Да и зачем вам автономия? Разве румынские законы плохие? Что такое автономия – я не понимаю”. Он пригрозил. Н.H. Александри, который „все лето балансировал”, „особыми мерами”: „Я старый солдат, мне двоедушничать не приходится” [60].

10 декабря (27 ноября по ст.ст.), в конце утомительного заседания, в полтретьего ночи, когда многие разошлись по домам и в зале присутствовало 46 депутатов (из общего состава 162), председательствовавший П.Халиппа огласил и провел резолюцию о „безусловном присоединении” Бессарабии к Румынии, а в пять утра ген. Вайтояну зачитал притомившимся членам Сфатул цэрия королевский указ о его роспуске. Так описывали происшедшую процедуру 10 депутатов, сбежавших из Кишинева и укрывшихся в Одессе, в акте, принятом „в интересах разоблачения невиданного и недопустимого политического шантажа, насилия и фальсификации” [61].

Позже в Бессарабии был введен режим чрезвычайного положения. Американский посланник П. Джей сообщал в государственный департамент 27 сентября 1927 г. о положении в крае : „Общая ситуация в Бессарабии – исключительно тяжелая… Гражданское население, особенно землевладельцы и состоятельная прослойка русского происхождения горько жалуются на скверную администрацию и взяточничество румынских гражданских чинов, привезенных в Бессарабию, чтобы ею управлять после аннексии” [62].

Из доклада посланника США В.С.Калбертсона от 14 октября 1925 г.: „Всеобщее недовольство румынской администрацией не уменьшилось по сравнению с прошлым годом, и причина – отсутствие правосудия и продажность чиновников, не говоря уже о грубости и рукоприкладстве некоторых младших чинов… Что касается настроений населения, то их ни в коем случае нельзя назвать прорумынскими. Но, если бы состоялся плебисцит, большинство, вероятно, высказалось бы в пользу того, чтобы остаться под румынским управлением, нежели перейти к большевистскому правительству. Но, если условия в России улучшатся и будет достигнута определенная степень стабильности и процветания тогда итог плебисцита мог бы стать другим даже среди молдаван ввиду нынешнего скверного управления Бессарабией” [63].

Бессарабия стала ареной трех крупных восстаний – Хотинского (1919 г.), Бендерского (1921 г.) и Татарбунарского (1925 г.). Тогда же, в 1925 г., Г.Тэтэреску приписал самое значительное из них, Татарбунарское, большевистским подстрекательствам [64]. Эта версия стала в Румынии официальной и в тех или иных вариантах повторяется до сих пор.

Нельзя, конечно, отрицать, что Российская компартия, особенно в годы ориентации на мировую пролетарскую революцию, направляла в Румынию агитаторов и не останавливалась перед организацией диверсий. Упомянутые нами американские материалы содержат сведения об инцидентах, связанных с проникновением „банд большевистских разбойников, а изредка – рейдами регулярных советских войск”. Отметим обозначенное здесь различие между „бандами” и регулярными частями и выскажем предположение, что под первыми могли фигурировать и еще существовавшие в 1921 г. на Украине и переправлявшиеся через Днестр отряды петлюровцев, Махно и прочих атаманов.

По советской версии, укрывшиеся под крылышком румынских властей остатки этих формирований (атаманов Гуляй-Гуленко, Лугового, „самого” Нестора Махно) совершали рейды на Украину [65]; преследуя их, части Красной Армии переправлялись на правый берег Днестра, не считая Бессарабию румынской территорией. В протесте от 13 августа 1921 г., подписанном Г.В.Чичериным и Х.Г.Раковским, тогда главой украинского совнаркома, говорилось: „…Союзные советские правительства, исходя из требований военной необходимости и безопасности советских республик, считают необходимым преследование этих банд в случае, если они будут переходить на территорию, занятую румынскими властями (обращаем внимание на формулировку! – В.В.), преследовать и на этой последней территории, уведомляя об этом своевременно румынские власти…” [66].

Подстрекательства, в коих обвинялись РКП и Коминтерн, кроме пропагандистского эффекта, могли вылиться в диверсию или что-то в этом роде. Так, Х.Г.Раковский в письме Ленину от 13 января 1921 г. констатировал: „После больших усилий и некоторых провалов нам удалось поставить подпольную работу в Румынии и, в частности, Бессарабии”. Итог – взорвано два моста и удалось осуществить диверсию в сенате [67]. Но „спровоцировать” широкое народное восстание, вроде Татарбунарского, в ходе которого, по официальным данным, погибло более трех тысяч человек, просто невозможно.

Переход к ориентации на мирное сосуществование сказался и на обстановке в районе демаркационной линии по Днестру. Американский посланник В.С.Калбертсон передавал из Бухареста 14 октября 1925 г.: „Случаи организованных нападений на румынские посты и переправ небольших банд через Днестр стали значительно реже, чем в прошлом году, но появились признаки изменения большевистских методов и перехода к интенсивной внутренней пропаганде…” [68].

Но вернемся к 1918 г. Советские правительства России и Украины резко протестовали против присоединения Бессарабии к Румынии. 18 апреля по радио в адрес правительства Румынии была направлена нота, в которой говорилось, что попытка выдать голосование в Сфатул цэрий „за проявление воли бессарабских рабочих и крестьян… лишена какой бы то ни было международной правовой силы. Насильственное присоединение к Румынии не уничтожает единства и солидарности трудовых масс Бессарабии и России” [69]. С тех пор протесты передавались регулярно [70].

Дипломатия держав Согласия оказалась в затруднительном положении, – не потому что негодовали Советы, их не признавали и с ними не считались, – а потому что против аннексии выступали самые разные группы российской общественноети. В Париж на мирную конференцию прибыла делегация бессарабской оппозиции „справа” во главе с председателем распущенного земства А.Н.Крупенским, выступившая с протестом [71].

В столицу Франции приехали видные представители российской эмиграции – С.Д.Сазонов, Н.В.Чайковский, В.А.Маклаков, М.Н.Гирс, заявившие о незаконности аннексии [72]. П.Н.Милюков выпустил в Лондоне под своей редакцией сборник документов с разоблачением произвола румынских властей. Патриарх Московский и всея Руси Тихон выступил против перехода Кишиневской епархии в румынскую церковь [73].

Стоял 1919 год и, строя планы разгрома Советов, заседавшие в Париже миротворцы должны были, считаться с тем, что и А.В.Колчак, и А.И.Деникин, на войска которых они делали ставку, выступали за единую и неделимую Россию. Поэтому решение бессарабского вопроса затягивалось.

Неудача интервенции, обозначившийся в 1920 г. крах белого движения внесли коррективы в планы борьбы с большевизмом. Теперь его рубежи пролегали по границам России, Украины и Белоруссии, а важнейшими участниками сооружаемого Парижем „санитарного кордона” становились Польша и Румыния. Заслуги той и другой ставились высоко: в 1919 г. главным образом силами румынской армии была подавлена Венгерская Советская республика, Польша же в 1920 г. бросила открытый вызов российским советам. С протестами белой эмиграции, потерявшей свою внутреннюю базу, можно было не считаться, мнение Советов игнорировалось и раньше. А тут румыны, вступив в Будапешт еще в августе 1919 г., не проявляли признаков желания удалиться из венгерской столицы. Начали вырисовываться контуры договоренности: румынские войска отходят на линию предначертанной Парижской конференцией границы с Венгрией; Антанта признает присоединение Бессарабии к Румынии – это ясно видно из письма британского премьера Д.Ллойд Джорджа своему румынскому коллеге, А.Вайда-Воеводу от 3 марта 1920 г.: „Пользуюсь возможностью, чтобы напомнить вашему превосходительству, что решение данного вопроса мирная конференция отложила до того, как румынское правительство осуществит эвакуацию Венгрии” [74]. Ознакомившись с посланием, государственный секретарь США Е.Бейнбридж Колби сделал запись на полях: „Это относится к некоей сделке, по которой Румыния эвакуирует Венгрию в обмен на обещание, что она получит Бессарабию” [75]. 12 июня 1920 г. он инструктировал посла в Париже: „Соединенные Штаты всегда отказывались быть вовлеченными в обсуждение румынских притязаний на Бессарабию. Эта позиция была ясно продемонстрирована прошлой осенью на заседаниях Верховного совета. Вам следует, если представится возможность, подтвердить эту позицию и заявить, что это правительство не желает быть участником расчленения России” [76].

Тем не менее усилия втянуть США в оформление признания захвата Бессарабии не прекратились. Имея в виду, что в ходе переписки затрагивались вопросы международно-правового значения, приведем некоторые документы.

29 сентября 1920 г. посол в Париже Хью Уоллес телеграфировал в Государственный департамент, что на заседании конференции послов была выражена надежда на то, что США подпишут протокол о Бессарабии. 2 октября Бейнбридж Колби обратился к президенту, Вудро Вильсону с письмом следующего содержания (приводим полностью): „Имея в виду наш постоянный отказ одобрить политику, направленную на расчленение России, – как это было подчеркнуто в ноте итальянскому послу, – я склонен инструктировать посла Уоллеса в том смысле, что мы не подпишем договора относительно Бессарабии и далее, что, по нашему мнению, поспешные действия в этом деле могут лишь способствовать предоставлению большевиками нового предлога для раздувания национальных настроений на том основании, что союзники распоряжаются российской территорией.

В ожидании Вашей точки зрения насчет уместности подобного курса я буду рад узнать, – как Вы считаете, достаточно ли изложить нашу позицию на конференции послов или желательно заявить определенный протест в связи с предполагаемой акцией союзников”.

Собственноручная резолюция В.Вильсона гласила: „Я полностью разделяю Ваш взгляд и надеюсь, что Вы отправите предложенные Вами инструкции. В.В.” [77]. Относительно официального протеста президент указаний не дал, и поэтому Уоллес ограничился в Париже изложением американской позиции, не преминув заявить, что союзники льют воду на мельницу большевиков: „Подписание договора в столь неподходящее время будет способствовать большевистскому делу с далеко идущими и зловещими итогами” [78].

28 октября 1920 г. представители Англии, Франции, Италии, Японии и Румынии подписали „Договор относительно объединения Бессарабии с Румынией”, именуемый также Парижским или Бессарабским протоколом. Правительства РСФСР и УССР в ноте, направленной 1 ноября, заявили, что этот документ никакой силы не имеет и что они „никоим образом не считают себя связанными договором, заключенным по этому предмету другими правительствами” [79]. Японское правительство, подписав протокол, его не ратифицировало, поскольку он „касается вопроса, по существу своему чисто европейского” [80].

Стоя на позициях международного права, Соединенные Штаты и в дальнейшем отвергали румынские настояния о присоединении к протоколу. Так, запись беседы румынского посланника в государственном департаменте 21 июня 1923 г. включает следующий пассаж: „…Сама Россия никогда не признавала отделения Бессарабии, а наша позиция заключалась в том, чтобы не признавать частей бывшей Российской империи, если только сама Россия этого не делала. В этом смысле положение Бессарабии отличается от ситуации Прибалтийских стран, Польши и Финляндии” [81].

В американских материалах подчеркивалось, что „все классы русских, от большевиков до царистов” энергично выступили против „признания включения Бессарабии в Румынию” [82]. В материалах Государственного департамента имеются протесты Г.В. Чичерина, экспозе посла Временного правительства в США В.Бахметьева от 16 ноября 1920 г., запись беседы американского посланника в Бухаресте П.Джея с оставшимся в городе российским посланником С.А. Поклевским (в депеше от 23 июля 1923 г.), в которых отвергалась румынская версия насчет добровольного вхождения Бессарабии в состав Румынии. Американцам эта версия доверия не внушала. Тот же Джей так комментировал очередной румынский меморандум: „По моему мнению, наиболее значительным из всех фактов, касающихся Бессарабии, и совершенно обойденных в меморандуме, является то, что провинция остается в условиях чрезвычайного положения со времени ее аннексии, а военное управление, осуществляемое с явно шокирующими злоупотреблениями, вызывало повторные и безрезультатные протесты в румынском парламенте со стороны более прогрессивных депутатов оппозиционных партий… Продление военного режима объясняют опасением нападений русских, но это объяснение, которое можно принять отчасти, касается зоны вдоль границы, но оно представляется притянутым, когда его распространяют на всю провинцию и, думается, призвано скрыть реальное недовольство со стороны очень значительной части общественности” [83].

Из приведенных материалов явствует, что правительство США рассматривало протокол от 28 октября 1920 г. как акт, направленный на расчленение России, с которой ни один из его участников в состоянии войны не находился, и противоречивший мевдународному праву.

Жизнь властно требовала урегулирования отношений между двумя соседними странами. Советская сторона после неудачи „красногвардейской атаки на капитал” и перехода к курсу на мирное сосуществование, искала точек сближения, румынская заверяла в своем строго лояльном отношении, однако стремилась в ходе переговоров привести формулировки означавшие хотя бы косвенное признание перехода Бессарабии к Румынии. Так, на венской встрече (март-апрель 1924 г.) ее делегация выступила с заявлением, в котором говорилось: „Присутствие в настоящий момент делегации СССР в г. Вене доказывает, что ее правительство готово в результате взаимных переговоров признать Днестр границей между Россией и Румынией, и что вопрос о Бессарабии не служит предметом спора” [84]. На это немедленно последовала реакция: „Правительства РСФСР и УССР никогда не давали своего согласия на присоединение Бессарабии к Румынии и рассматривают оккупацию Бессарабии в 1918 г. румынскими войсками как насильственный захват этой области” [85].

Заявление советских представителей от 28 марта 1924 г. содержало важное принципиальное положение: правительство „но стремится во что бы то ни стало удержать Бессарабию в составе СССР”; оно стоит на позиции не так называемого исторического права, а права народа на самоопределение: „Население Бессарабии само должно решить, желает ли оно остаться в составе СССР, желает ли выйти из состава Союза и присоединиться к Румынии или, наконец, предпочитает существовать в качестве самостоятельного и суверенного государства”. СССР поэтому – за решение проблемы „путем правильно организованного опроса самого бессарабского населения с соблюдением условий, обеспечивающих свободу и правильность волеизъявления” [86].

Румынская сторона пыталась истолковать это деловое и, казалось бы, открывавшее путь к выходу из тупика заявление, как отказ СССР от прав на Бессарабию. На это последовал протест: „Советская делегация не позволит навязывать ей подобного неправильного толкования” и подтверждение своей позиции: „…Советское правительство продолжает считать Бессарабию частью своей территории”. В очередной раз подчеркивалась незаконность решений Сфатул цэрия, приводились примеры румынского террора в области и отвергалась попытка провести параллель между событиями в Прибалтике и Бессарабии: в случае с Литвой, Латвией и Эстонией советское правительство „добровольно и в ряде мирных договоров санкционировало создание этих новых государств и уступило им часть своей территории” [87]; конфликт же вокруг Бессарабии начался с занятия ее иностранными войсками.

В ответ румынская делегация заявила о „явно румынском характере Бессарабии” и отказалась от проведения референдума, сочтя его „ненужным и унизительным” [88].

Конференция была сорвана. Ситуация осложнялась еще более вопросом о так называемом румынском золоте. Поскольку он и сейчас поднимается румынской стороной, о нем много толкует печать, в том числе и предназначенная для русскоязычного читателя, в Бухаресте вышел сборник документов, в котором полностью отсутствует точка зрения и аргументация российской стороны, мы коснемся здесь и его [89]. В тяжелое время отступления зимой 1916/17 гг., когда возникла угроза занятия неприятелем всей Румынии, было решено переправить в Россию золотой запас, драгоценности короны и ряд ценных бумаг. В телеграмме посланника А.А.Мосолова от 16(29) декабря 1916 г. говорилось: „Всего отправлено 1738 ящиков золота около 4-х пудов каждый и 2 ящика драгоценностей” [90]. Весной 1917. г. были отправлены картины, скульптуры и др. имущество королевского двора, а летом – ценные бумаги ряда банков. Временное правительство гарантировало „сохранность присланных Румынским правительством в Московскую ссудную казну ценностей” [91]. По тогдашнему курсу золотой запас оценивался в 64 млн. долларов [92].

А затем в России разразилась буря гражданской войны и иностранной интервенции. Занятие Бессарабии сопровождалось захватом громадного общероссийокого имущества (подчеркиваем это! – В.В.). Остались неоплаченными военные поставки в Румынию (частично – за русский счет), следовавшие до апреля 1917 г. регулярно, а затем – с перебоями. Эксперты НКИД определяли сумму этой задолженности приблизительно в 300 млн. рублей [93]. Сданы были на хранение румынам ген. Д.Г.Щербачевым, бывшим командующим русскими войсками Румфронта, громадные склады российского военного имущества, содержавшие солидные запасы оружия, снаряжения, боеприпасов, обмундирования и продовольствия для неплохо снабжавшихся русских войск.

Ген. Н.Монкевич, возглавлявший демобилизационную комиссию русских армий Румфронта, свидетельствовал в вышедшей в 1919 г. в Париже по горячим следам книге: по согласованию и в сотрудничестве с румынским командованием была проведена инвентаризация всего имевшегося снаряжения, и мы, пишет генерал, „были преисполнены благодарности за подобную любезность… К сожалению, доброе согласие продолжалось недолго”. Русских офицеров вообще перестали пускать на склады, наконец, ген. Щербачев и его сотрудники, оставшиеся без армии, получили извещение, в котором, „не отрицая права собственности России, министерство объявило, что берет эти материалы как залог, гарантирующий возмещение убытков, понесенных Румынией, ибо большевики захватили в Москве румынский золотой запас и румынские склады на юге России” [94].

Но „залогом” румыны распоряжались по своему усмотрению. Так, в протесте офицеров-членов демобилизационной комиссии 4-й армии, направленном иностранным миссиям в Яссах, говорилось: „В средствах „союзники” не стесняются, отбирают насильственно, под угрозами, ключи от складов, местные агенты, ответственные за целостность имущества, разоржаются, отстраняется организованная с большим трудом русская охрана, арестовываются без причин целые команды…” [95].

Стоимость конфискованного армейского имущества достигла 3-4 млрд. франков. Последнюю цифру ген. Н.Монкевич coпровождает замечанием: „По самым скромным подсчетам” [96].

Были захвачены и опустошены прифронтовые склады Всероссийского союза городов, Российского Красного Креста в Измаиле, продано с молотка 200 пароходов, буксиров, барж на Дунае, в румынские руки попало 500 паровозов и более 7 тыс. вагонов [97], исчезли без следа личные сбережения солдат и офицеров, хранившиеся в полевых сберегательных кассах.

Советская власть реагировала со свойственной ей решительностью. В радиограмме Совнаркомов РСФСР и УССР от 25 мая 1919 г. „румынскому правительству, всем, всем, всем” указывалось: „С момента упразднения русского фронта в Румынии румынское правительство наложило руку на громадное военное, железнодорожное и краснокрестское имущество, которое находилось там для обслуживания русской армии. После разбойничьего захвата Бессарабии румынское правительство также поступило с военными продовольственными базисными складами Бессарабии” [98]. И далее: „Рабоче-крестьянские правительства России и Украины снимают с себя всякую ответственность за дальнейшую судьбу различных ценностей, перовезенных во время царского правительства в России и принадлежащих румынскому правительству, Румынскому национальному банку, другим румынским банкам, а также румынским помещикам и капиталистам” (В 1935 г. СССР,передал Румынии более 1400 ящиков с материалами архивов и Румынской академии. В 1956 г. Румынии было возвращено около 40 тыс. предметов, включая монеты, медали, ювелирные изделия, иконы, церковную утварь, картины и рисунки).

Если имеют основание претензии одной стороны на возврат ценностей, сданных на хранение в России, то столь же естественным представляется право другой на возмещение убытков, связанных с захватом имущества, оцениваемого в любом измерении (рубли, леи, франки) – миллиардами и в условиях, когда, по заверению министра-президента А.Авереску (нота от 8 октября 1920 г.), „настоящего состояния войны с Россией никогда не существовало ни фактически, ни юридически” [99].

По мнению советских экспертов, при сравнении взаимных потерь сальдо складывалось в пользу России и Украины, которым надлежало получить 1 млрд. лей золотом [100], на чем, впрочем, две страны не настаивали.

Оговариваемся, что цифры мы приводим исключительно для информации о производившихся подсчетах. К сожалению, в материалах о „румынском золоте”, публикуемых в печати Румынии, в том числе и в русскоязычных изданиях, насчет контрпретензий российско-украинской стороны хранится мертвое молчание [101].

Две советско-румынские конференции – в Варшаве (1921 г.) и в Вене (1924 г.) споткнулись о бессарабский вопрос; взаимное недоверие, казалось навечно поселилось между соседями. Лишь в 1934 г., когда Москва и Бухарест были встревожены приходом Гитлера к власти в Германии, между ними были установлены дипломатические отношения. Бессарабия на издаваемых в СССР картах по-прежнему изображалась как область, оккупированная Румынией.

Обстановка круто изменилась в условиях начавшейся в сентябре 1939 г. второй мировой войны. И.В.Сталин и В.М.Молотов считали советско-германский пакт о ненападении от 23 августа 1939 г. подходящей базой для решения ряда вопросов, в том числе бессарабского. Немцы не возражали; в секретном протоколе, сопровождавшем договор, под пунктом 3-м значилось: „Касательно Юго-Восточной Европы с советской стороны подчеркивается, интерес СССР к Бессарабии. С германской стороны заявляется о полной незаинтересованности в этих областях” [102].

Ничего по существу нового этот пункт не вносил: Советский Союз никогда не скрывал своего „интереса” к Бессарабии. Но Германия представляла „карт-бланш” в специфической обстановке: серия побед германского оружия поставилии румынские правящие круги в крайне тяжелое положение. Прежняя ориентация во внешней политике на Францию и Великобританию рушилась; набирали силу пронацистски и пронемецки настроенные группировки в их среде, а в Москве на место „европеиста” и убежденного защитника коллективной безопасности М.М.Литвинова к руководству НКИД пришел сторонник силового давления, послушный исполнитель сталинских предначертаний В.М.Молотов. Он заявил 29 марта 1940 г. на сессии Верховного Совета СССР:

„У нас нет пакта о ненападении с Румынией. Это объясняется наличием нерешенного вопроса о Бессарабии, захват которой Румынией Советский Союз никогда не признавал, хотя и никогда не ставил вопроса о возвращении Бессарабии военным путем” [103].

Летом того же года, в обстановке феерических успехов немецкого оружия, крайне встревоживших Кремль, было решено форсировать события, тем более, что Германия предоставляла „свободу рук”. 26 июня в 10 часов вечера посланник Давидеску был приглашен к Молотову, который предложил немедленно приступить к решению вопроса о возвращении Бессарабии. Врученная Молотовым посланнику нота была сформулирована в жестких тонах и с полным пренебрежением к богатому запасу аргументов, накопленных советской дипломатией в былые годы. В ней о Бессарабии говорилось как о территории, „населенной, главным образом украинцами”. Нота содержала открытую угрозу: „Военная слабость СССР отошла в область прошлого, а создавшаяся международная обстановка требует быстрейшего разрешения полученных от прошлого нерешённых вопросов”. Нота являлась поэтому документом конъюнктурного и ультимативного характера. Она содержала требование передать СССР „ту часть Буковины, население которой в своем громадном большинстве связано с Советской Украиной как общностью исторической судьбы, так и общностью языка и национального состава” [104].

На размышление румынскому правительству предоставлялись сутки. В пять часов утра 27 июня премьер-министр Г.Татареску был вызван во дворец. Здесь король Кароль II без слов передал ему телеграмму Давидеску. Было решено запросить посредничество Германии и Италии. В 9 утра король принял немецкого посланника Фабрициуса; во время аудиенции дипломату доставили телеграмму от главы немецкого внешнеполитического ведомства И. фон Риббентропа, с рекомендацией „посоветовать румынскому правительству уступйть требованиям советского правительства”. Такой же ответ пришёл из Рима.

27-го же июня состоялось заседание Коронного совета. Генералы заявили на нем, что в случае войны „исход ее не оставляет никаких сомнений”. Удержаться на рубеже реки Серет удастся лишь, опираясь „на поддержку большой армии какого-то союзника”. Такого не существовало. „Гостивший” в это время в Румынии немецкий эмиссар Киллингер объяснял своим собеседникам: „Военная акция на востоке в настоящее время невозможна, т.к. немецкая армия должна закончить войну против Англии”. Коронный совет 16 голосами против 11 высказался за принятие советских требований [105].

В тот же драматический день 27 июня в 11 часов вечера Давидеску передал Молотову ответ своего кабинета с выражением согласия рассмотреть выдвинутые предложения и задал вопрос о возможном месте и времени встречи представителей двух стран. Из реплик Молотова явствовало, что никакой встречи и никакого обсуждения Кремль допускать не желал. На прямой вопрос наркома, принимает ли Румыния сделанные предложения, Давидеску ответил утвердительно.

В полвторого ночи уже 28 июня Молотов вручил посланнику конкретные, очень жесткие предложения по поводу эвакуации румынских войск и властей, на что отводилось 4 дня – срок явно нереальный, причем Черновцы, Аккерман и Кишинев подлежали эвакуации немедленно.

Утром, в 11 часов Давидеску передал Молотову просьбу увеличить срок вывода и изменить намеченную в районе гор. Герца границу – там, где она включала часть территории, входившей в состав „Старого королевства” (т.е. Румынии до первой мировой войны). После некоторых колебаний Молотов согласился продлить время эвакуации до 3 августа.

Совершенно справедливым представляется вывод комиссии по политической и правовой оценке советско-германскоко договора о ненападении от 23 августа 1939 в докладе, представленном Второму съезду народных депутатов СССР: Сталин „в великодержавной манере осуществил возвращение в состав Союза Бессарабии”, что, между прочими акциями того времени „деформировало советскую политику и государственную мораль” [106]. Подчеркиваем, что речь здесь шла о способе, о военно-дипломатическом оформлении, свершившегося, а вовсе не о его сути.

28 же июня заранее сосредоточенные на левом берету Днестра моторизованные части Красной Армии переправились через реку и, обгоняя отходившие румынские войска, приступили к занятию Бессарабии. Население встречало красноармейцев доброжелательно. 2 августа 1940 г. на 7-й сессии Верховного Совета СССР была образована Молдавская ССР с включением в нее левобережья Днестра (бывшей Молдавской АССР в составе Украины), т.е. земля, которая никогда ни де-юре, ни де-факто в Румынию не входила.

А затем Бессарабия познала принудительную коллективизацию сельского хозяйства, депортацию тысяч людей, массовые аресты, террор НКВД и произвол тоталитарного режима во всех его проявлениях.

Значительными были внешнеполитические последствия июньской „операции”: она, наряду с передачей Венгрии Северной Трансильвании по так называемому 2-му Венскому арбитражу способствовала сближению Румынии, в которой установилась военная диктатура ген. Иона Антонеску, с гитлеровской Германией и вовлечению ее в войну с СССР. Значительная часть населения поддерживала ее, пока речь шла о возвращении Бессарабии. Румынские парни сражались и гибли под Одессой, в Крыму, в Сталинграде и на Северном Кавказе. Вместе с поражениями и отступлением пришло и отрезвление. 23 августа 1944 г., в условиях окружения и разгрома немецко-румынской группировки в Ясско-Кишиневской операции Красной Армии, король Михай отдал приказ о прекращении военных действий и объявил о переходе Румынии на сторону антигитлеровской коалиции.

12 сентября 1944 г. в Москве было подписано соглашение о перемирии, по ст.4-й которого восстанавливалась государственная граница между СССР и Румынией по состоянию на 28 июня 1940 г. [107.] Парижский мирный договор с Румынией 1947 г. утвердил эту границу [108].

Примечания:

1. Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ). Ф.Дипломатическая канцелярия главнокомандующего Дунайской армией. 1809. Д.5. Л. 120-121. ^

2. Диплом и пункты. см.: Исторические связи народов СССР и Румынии в XV – начале XVIII в. М., 1968.; Т.З; С. 323-327.

3. АВПРИ. Ф.Сношения России с Молдавией и Валахией. 1769. Д.2. Л.6.

4. АВПРИ. Ф.Дипломатической канцелярии главнокомандующего Дунайской армией. 1811-1812. Д.15; Л.28.

5. Там же. Л.237.

6. АВПРИ. Ф.Канцелярия. Oп.468. 1811-1812. Д. 1984. Л.145.

7. АВПРИ. Ф.Дипломатическая канцелярия…, 1811-1812. Д. 15. Л.248.

8. М.И.Кутузов. Сборник документов. М., 1952. Т.3. С. 850; Внешняя политика России XIX – начало XX в. М., 1962. Т. 6, С. 737.

9. М.И.Кутузов. Сборник документов. М., 1952. Т.3. №. 944. C.850.

10. Внешняя политика России (ВПР). Т.6. №. 660. С.908.

11. Сборник договоров России с другими государствами 1856-1917. М., 1952. C.21.

12. Jelavich В. Russia and the Reaquisition of Southern Bessarabia // Süd-Ost Forschungen. München, 1968. B. 28. S. 208-209.

13. АВПРИ. Ф. Канцелярия. 1877. Д. 17. Л.49-50.

14. Дневник Д.А.Милютина 1876-1877. М., 1949. Т.2. С. 238.

15. Independenţa României. Documente. Вuс., 1978. Vol.4. N112. р. 319.

16. Sud-Ost Forschungen. В. 28. S. 204.

17. Independenţa României. Doc. Buc. 1978. Vol. 2. P. 194-195, 385.

18. АВПРИ, Главн. архив. У-А2. Д.1. Л.23.

19. Сборник документов по русско-турецкой войне на Балканском полуострове. Вып. II.; С.234-235.

20. Independenţa României. Vol. 4. P. 328.

21. Independenţa României. Buc., 1977. P. 302.

22. Independenţa României.Vol. 4. P. 329.

23. Ibid. P. 319

24. Ibid. P. 328.

25. АВПРИ. Ф. Канцелярия. 1878. Д.15. Л.6-7.

26. Politica externă a României. Buc., 1986. P. 135.

27. Independenţa României. P. 306.

28. Ibid. P. 304.

29. The Century of Romanian Independence // South-Eastern Europe (Arizona State University). 1978; Vol. 5; N. 1.

30. Сборник договоров России с другими, государствами; C. 178-179.

31. Bibl. Acad. Române. Secţia de manuscrise. F. Arhiva palatului. Mapa 20. N. 7. P.54 – A.Mosoloff. Ma mission en Roumanie.

32. Центральный государственный военно-исторический архив (ЦГВИА). Ф.2003/с. Оп.З. Д.5. Л.18.

33. Государственный архив Российской Федерации (ГА РФ). Ф. 1001. Д.213. Л.21-22 (Вестник ПТА 23.XII. 1916).

34. ГА РФ. Ф.1001. Д.213. Л.22.

35. The Times History of the War. London, 1918. Vol.17. P. 209; Vol. 18. P. 18-21.

36. Известия армейского комитета 9-й армии. 12.ХII.1917.

37. Борьба за власть Советов в Молдавии. Кишинев, 1957. С. 239.

38. ГА РФ. КМФ-14. За 32 4-4. Пл.154. Ч. 1. Л. 56.

39. ГА РФ. КМФ 14. За 32 4-4. Пл.154. Ч.1. Л.36, 96, 101, 106, 107.

40. Документы внешней политики. СССР (ДВП СССР). М., 1957. T.1. № 37. С.66.

41. Там же. № 45. С. 79.

42. Правда. 1918. 3(16) янв.

43. Там же.

44. Там же.

45. Протокол по поводу освобождения арестованных сотрудников румынского посольства см.: Российский центр хранения и изучения документов новейшей истории (РЦХДНИ) .ф.5. Оп.1. д. 1807.

46. РЦХДНИ, Ф.5, Оп. 1, Д. 2005.

47. ДВП СССР. Т.1 № 52. С.89.

48. Publications de la delegation bessarabien. Paris, 1919. P. 4.

49. United States National Archives. Microfilm Publications. М/с 316. R. II.

50. Vоpicka Ch. J. Secrets of the Balkans. Chicago, 1921. P. 160.

51. Papers Relating to the Foreign Relations of the United States (Papers…). 1918. Russia. Washington, 1923. Vol. 2. P. 707.

52. ДВП СССР.- T.I. N. 9. C. 210-211.

53. Архив внешней политики Российской Федерации; (АВПРФ). Ф.125. Оп.1. Д.12. Папка 2. Л.28.

54. АВПРФ. Ф.125, Оп.1. Д.1. Папка 2. Л.29.

55. Маrghiloman A. Note politice. Buc., 1927. Vol. 3. P. 443-444, 446, 448.

56. АВПРФ. Ф.125. Оп.1. Д. 17. Папка 2. Л. 49.

57. US National Archives. Microf. Publ. M/c 119. R. 2. P. 50.

58. Маrghiloman A., Op. cit. P. 430, 473.

59. Arhivele statului Bucureşti. F. Presedinţa Consiliului de miniştri. 1918. Dos.19. F. 7-9. ГА РФ. КМФ-14. За 32. Пл. 84. Ч. 1.

60. АВПРФ. Ф.125. Оп.1; д.30. Папка 3. Л.72-73.

61. ДВП CCCP. T.I. № 422. С. 589-592.

62. US National Archives. Microf. Publ. M/c 1198. R. 6.

63. Ibidem.

64. Tatarescо G. Bessarabie et Moscou. Buс., 1926.

65. Ноты протеста правительств PСФСP и УССР от 13 августа, 22 октября, 23 ноября 1921 г./ ДВП СССР. М., 1960; Т.4, № 186. С.265-270; № 247. С.387-391; № 273, C.435-436; № 316. C. 541-544.

66. Там же. № 186. С.269-270.

67. РЦХДНИ. ф.5. оп. 1. д. 1308. _

68. В.С.Калбертсон – в госдеп, 14 окт. 1925 г. – US National Archives. Microf. Publ. M/c 1198. R. 6.

69. ДВП СССР. T.I. С.248-249.

70. ДВП СССР. М., 1968. T.2. C.64, 148.

71. Publications de la delegation bessarabien. Paris, 1919.

72. Memoranda Adressed to the President of the Peace Conference // Thompson I.M. Russia, Bolshevism and the Versailles Peace. N-Y., 1966. P. 399.

73. The Case for Bessarabia. A Collection of Documents on the Rumanian Occupation. London, 1919,; АВПРФ. Ф.125. Оп. 1. Д. 30. Папка 3. Л. 45.

74. Papers… 1920. Washington, 1936. Vol. 3. P.430-31.

75. US National Archives. 871 A/14. Bessarabia I.

76. Papers … 1920. Vol. 3. P. 432.

77. US National Archives. 871 A/14. Bessarabia I.

78. Papers … 1920. Vol. 3. Р. 433.

79. ДВП CCCP. M., 1959. T.3. C.3I2.

80. ДВП СССР. М., 1963. Т.7. С.80.

81. US National Archives. 871 А/14. Bessarabia I.

82. US National Archives. Division of Russian Affairs. 2 august 1922.

83. US National Archives. 871 A/14. Bessarabia I. (Депеша П.Джея от 23 июня 1923 г.).

84. ДВП СССР. Т.7. C.169.

85. Там же. № 87. С.164.

86. Там.же. С. 166, 168.

87. Там же. № 90. C.17I-173.

88. Там же. C.175.

89. Известия. 1993, 1 октября; Жизнь в Румынии. 1991. № 2, С.25-27; № 1. С.5-7; Tezaurul României la Moscova. Buc., 1993.

90. АВПРИ. Ф.Политархив. 1916-1917. Д.5365. Л.41.

91. Там же. Л.68.

92. US National Archives. Microf. Publ. M/c 340., R. 8.

93. АВПРФ. Ф.125. Оп. 1. Д.1. Папка.2. Л.57.

94. Monkevitz N. La decomposition de l’armee russe. Paris, 1919. P. 191-192.

95. АВПРФ. Ф.125. Оп. 1. Д.1. Папка.2. Л.54.

96. Monkevitz N. Op. cit. P. 180.

97. Частично об этом имуществе говорилось в „Претензиях советского государства к странам, ответственным за интервенцию и блокаду” //ДВП СССР. М., 1961. Т.5. С.342, 345.

98. Там же. – T.1. № 11З. C. 171-172.

99. Там же. Т.3. С.261.

100. Там же. Т.7. № 95, С.179.

101. Жизнь в Румынии. 1991. № 2. С.25-27; № 1. С.5-7.

102. К истории заключения советско-германского договора о ненападении 23 августа 1939 г. // Новая и новейшая история. 1989. № 6. С.20.

103. Известия. 1940. 30 марта.

104. Известия. 1940. 29 июня.

105. Левит И. Э. Участие фашистской Румынии в агрессии против СССР. Кишинев. 1981. С.82-84.

106. Правда. 1989. 24 дек.

107. Внешняя политика СССР в период Отечественной войны. М., 1946. Т.2. С.206.

108. Мирный договор с Румынией. М., 1947, С.5.

В.Н.ВИНОГРАДОВ
„Очаги тревоги в Восточной Европе (Драма национальных противоречий)”, Москва, 1994.

Anunțuri

Lasă un răspuns

Completează mai jos detaliile tale sau dă clic pe un icon pentru a te autentifica:

Logo WordPress.com

Comentezi folosind contul tău WordPress.com. Dezautentificare / Schimbă )

Poză Twitter

Comentezi folosind contul tău Twitter. Dezautentificare / Schimbă )

Fotografie Facebook

Comentezi folosind contul tău Facebook. Dezautentificare / Schimbă )

Fotografie Google+

Comentezi folosind contul tău Google+. Dezautentificare / Schimbă )

Conectare la %s