ЧЕМ ОТЛИЧАЛИСЬ И В ЧЕМ БЫЛИ СХОЖИ РУМЫНИЯ ГОГЕНЦОЛЛЕРНОВ И РОССИЯ РОМАНОВЫХ

alix_and_nicky_in_russian_dress-3-592x481
Последний российский император Николай II Александрович Романов (1868-1918) с супругой Александрой Федоровной в традиционных русских одеждах

Мысли об общих чертах двух монархий рождает сходство во многом экономического базиса и общественного строя России и Румынии к 60-м годам XIX столетия, когда молодой Гогенцоллерн-Зигмаринген прибыл в Бухарест.

Для обеих стран характерно запоздалое социально-политическое развитие, сравнительно позднее вступление на путь капитализма, умеренность аграрных реформ 1861 г. в России и 1864 г. в Румынии. В Бухаресте пристально изучали петербургский опыт. Творец аграрной реформы Михаил Когалничану говорил в Национальном собрании 25 мая 1864 г.: «Я не требую для наших крестьян, свободных как утверждают, более того, что император Александр II и русское дворянство сделали для рабов, для крепостных. Вы не можете сказать, что вас толкают на проведение коммунистических или социалистических мер; от вас добиваются решения, подобного тому, что было принято в самом консервативном государстве Европы”.

И после преобразований помещичье землевладение в крупных масштабах продолжало сохраняться. Малоземелье основной массы крестьянства привязывало его к барской усадьбе; медленно изживались отработки.

По некоторым объективным причинам феодальные пережитки в Румынии проявляли большую стойкость. Так, здесь между помещиками и малоземельным крестьянством (т.е. его громадным большинством) вклинилась прослойка арендаторов-посредников, заинтересованных в голой наживе, а не в развитии производства и усовершенствовании сельского хозяйства. Великое восстание 1907 г. началось с выступлений против арендаторских трестов Фишеров и Юстеров, и это само по себе свидетельствовало, какую дополнительную тяжесть обрушивала на деревню посредническая арендаторская система. Наконец, у российского крестьянства существовала переселенческая отдушина, о которой румынское не могло и мечтать, да и сельскохозяйственного пространства на душу сельского населения приходилось больше. Несмотря на тяжелое положение российской деревни, таких восстаний, как 1888 г., или крестьянской войны 1907 г. в Румынии, в нашей стране не отмечалось. Очень поздний срок появления законов, способствовавших оформлению прослойки товаропроизводящего, фермерского типа крестьянства (реформы либералов после восстания 1907 г. в Румынии, столыпинские преобразования в России), показывает, что до этого подобной сколько-нибудь заметной и влиятельной прослойки не существовало.

Удержание власти в руках дворянства («боярства») – до 1878 г. в Румынии, до 1917 г. в России – способствовало сохранению сословно-феодальных пережитков. Правда, такого явления как разорение «дворянских гнезд» в Румынии не отмечалось. Для этой страны характерным являлось стремление нуворишей к приобретению земли, обладание которой приобщало к элите общества, повышало социальный статус, в чем просматривается аналогия с Англией. «Новые помещики» при этом приспосабливались к существовавшей отработочной системе, к аграрному строю, который теоретик социал-демократии реформистского толка К. Доброджану-Геря именовал «неокрепостничеством».

Национальная буржуазия формировалась в обеих странах частично из старого сословия крупных землевладельцев (но в Румынии в большей степени, в России более значительную роль играла разночинская среда).

В обоих государствах происходило насаждение капитализма «сверху» (высокий таможенный барьер для импорта, законодательное оформление поощрения промышленности). Последнее особенно ярко сказалось в Румынии в принятии целой серии законов о покровительстве промышленности, – в чем проявлялось приобщение торгово-промышленной буржуазии к власти в 70-х – 80-х гг. XIX в. В сфере государственных заказов больше простора для производства открывалось в России из-за широкомасштабного железнодорожного строительства и потока требований для многочисленной армии. Наконец завоевание Средней Азии способствовало расширению внутреннего рынка. Самодержавие учитывало до известной степени интересы буржуазии, удовлетворяя конкретные пожелания капиталистов. В то же время под воздействием рабочего движения предпринимались кое-какие шаги по ограничению труда малолетних, введению фабричной инспекции. Процесс политического самоопределения крупной буржуазии затягивался и проявился лишь в нач. XX в. А пока что предприниматели надеялись на реформирование строя по воле самодержца. Московский голова Б. Н. Чичерин говорил: «Мы не становимся в оппозиционное отношение к правительству, мы не требуем себе прав. Мы спокойно ожидаем, когда власть признает необходимым наше содействие». Показательно, что напуганные террористическим экстремизмом «Народной воли», капиталисты участвовали в «святой дружине» и «Добровольной охране» во время коронации Александра III [1]. Сильная власть самодержавия – важнейший фактор, определявший политическую ориентированность российской буржуазии. Власть обеспечивала общественный «порядок», позволяла проводить курс на жесткую эксплуатацию рабочих. Исследователи отмечают, что в XIX в. буржуазной оппозиции царизму просто не существовало. Она появилась лишь в ходе революции 1905-1907 гг., продемонстрировавшей слабость самодержавия. Стремление к устойчивой монархической власти вполне отчетливо проявилось в помещичье-буржуазной румынской среде к 60-м гг. XIX в. После революции 1848 г. основные ее группировки поправели. Социальная неустойчивость и министерская чехарда в период правления А. И. Кузы (1859-1866 гг.) толкали их в указанном направлении, о чем свидетельствовал осуществленный «чудовищной коалицией» помещиков и буржуазии переворот и приглашение на престол представителя «крепкой» прусской династии, Карла Гогенцоллерн-Зигмарингена.

Самодержавные поползновения проявлял и Карл, и хотя ему пришлось отказаться от мечтаний об установлении в Румынии княжеско-королевского абсолютизма, парламентский кризис 1870-1871 гг. закончился в его пользу. Он прогнал правительство Иона Гики, не вызвав сколько-нибудь заметного протеста. Румынская буржуазия превратилась, вне зависимости от ее партийной принадлежности, в консервативную социальную силу.

Т. е. налицо значительные черты сходства (порой – до идентичности) экономической базы, социального строя, политических устремлений дворянско-буржуазной или помещичье-буржуазной верхушки общества и настроений носителей корон. Но этих факторов оказалось недостаточно для установления не только идентичных, но даже сходственных институтов монархической власти. И тут вступают в силу такие факторы как менталитет социума, исторические традиции, воздействие западноевропейской общественно-политической мысли и политических институтов.

Что в толще народных масс обеих стран был силен монархизм, сомнению не подлежит. В России – в его крайне абсолютистском, самодержавном варианте; тому способствовали тысячелетняя традиция, триста лет правления дома Романовых, что ассоциировалось с превращением страны в великую державу. Террористический экстремизм радикальных сил (народовольцев) рождал в обществе протест и усиливал монархические настроения.

ferdinand-i
Король Румынии Фердинанд I Гогенцоллерн-Зигмаринген (1865-1927) с супругой Марией

В Румынии монархизм существовал у крестьянства в патриархальном варианте, у потомков бояр и буржуазии, обогащенных опытом революции 1848 г. и длительной освободительной борьбы – в конституционном. Самодержавных традиций в Румынии не существовало. За четыре века зависимости от Османской империи ее формы и глубина менялись, но сюзереном всегда оставался султан. Абсолютистские традиции Влада Цепеша и Штефана Великого развития не получили. Соперничавшие боярские группировки аппелировали к Стамбулу, подрывая реальную власть господарей. Фанариотская эпоха добавила к этому национальный компонент – шла борьба за своего соотечественника на престоле. XVIII-XIX века привнесли тираноборческий заряд эпохи Просвещения и Французской революции в общественное сознание. 1848 год знаменовал экскурс к республиканскому строю, как обнаружилось, чрезвычайно поверхностный. Революция не только не дала землю крестьянству, но даже не сдвинула с места решение аграрного вопроса. Высокие идеи революции не материализовались для него ни во что земное. Социальная неустойчивость 50-х гг. способствовала возрождению монархических настроений даже среди руководителей революции, Константин Россетти остался чуть ли не последним из могикан республиканской идеи. Приглашение на престол в 1866 г. иноземного принца явилось поэтому актом закономерным. Республиканское выступление 1870 г. напоминало фарс, а его руководитель Кандиано-Попеску стал позднее… королевским адъютантом. Конституционная монархия как государственный строй, обеспечивавший социальную стабильность, “порядок” в обществе, исключавший борьбу и грызню за высший пост в стране представлялась привлекательной.

Конституция 1866 г. носила на себе печать заимствования с лучших западных образцов и подвергалась резкой критике как «слева», так и «справа» (вспомним манифест социалистов к юбилею короля Карла I “Сорок лет рабства, нищеты и позора” и неприятие конституции консерваторами-жунимистами). С точки зрения Титу Майореску, история Румынии последних десятилетий – нонсенс, злая шутка, сыгранная с ней обучавшейся в западных университетах молодежью, которая по своему произволу накроила и провела необдуманные и неоправданные реформы, наведя на “Румынию лоск современного общества, к сожалению только лоск!”: “Движущая сила этого явления сводится к тщеславному стремлению потомков Траяна походить на иные народы любой ценой, даже если при этом страдает истина. Только этим можно объяснить пороки, разъединяющие нашу общественную жизнь, а именно, отсутствие солидной основы воспринятых нами зарубежных форм” [2]. Конституция 1866 г. явно не соответствовала социальным, государственно-политическим и юридическим реалиям, сложившимся в стране. В итоге все положения в законодательстве, не соответствовавшие расстановке классовых сил и социально-политической действительности, просто-напросто оставались на бумаге. Действовал парламент, но не было народного представительства. До первой мировой войны ни один крестьянин, и ни один рабочий не переступал порог собрания на Холме Митрополии, хотя по букве закона они ограниченным избирательным правом пользовались.

А ведь даже в российской государственной думе существовали рабочая и крестьянская фракции! Принцип парламентаризма был вывернут наизнанку: не избиратель определял состав парламента, который в свою очередь утверждал правительство, а король назначал правительство, последнее же при выборах всегда, усилиями властей и жандармерии, получало на выборах большинство в палатах и формировало угодный себе парламент. До первой мировой войны система ни разу не давала осечки, даже во время визирата И. К. Брэтиану, когда, казалось бы, не было беззакония, перед которым остановился бы кабинет. Когда правительство «изнашивалось» и становилось непопулярным, а то и одиозным, чаще всего по причине коррумпированности, происходила смена партийноправительственных декораций. Мертвой буквой оставалось все, что выходило за непосредственные интересы буржуазно-помещичьей олигархии; так, спустя полвека после введения закона об обязательном начальном образовании 82 процента румын оставались неграмотными.

Конституция 1866 г. была сшита не по росту румынского социума, но, как показали события, была сшита на рост. Развитие общества вливалось в готовую правовую норму.

Совсем иное положение сложилось в России. Идея самодержавия довлела над носителем верховной власти, дворцовыми кругами и значительными слоями дворянства и буржуазии, делала их необыкновенно косными и иммобильными в том, что касалось социальных реформ. Жестокие карательные акции, вроде расстрела демонстрации 9 января 1905 г., твердолобое цепляние за самодержавные принципы свидетельствовали о полной неспособности носителя верховной власти к социальному маневрированию. Призыв союза земских и городских деятелей летом 1905 г. к достижению «истинного народного представительства» был оставлен без внимания, предложение С. Ю. Витте ввести всеобщее избирательное право, ограничить рабочий день, осуществить распродажу земли крестьянам повисло в воздухе.

Лишь всеобщая забастовка осенью 1905 г., нежелание великого князя Николая Николаевича принять на себя диктаторские функции и отказ С. Ю. Витте встать во главе правительства без определенных сдвигов конституционного плана заставили Николая II издать манифест 17 октября, учредивший Государственную думу и содержавший обещания некоторых преобразований. Но идею конституционной монархии он отвергал до конца. Ослабление власти и реакционная окаменелость царизма побудили определенную часть буржуазии встать в оппозицию (мирную!) самодержавию; оно уже не гарантировало порядка и спокойствия, следовало менять формы управления.

Второй круг испытаний, падавший на годы первой мировой войны, царизм уже не выдержал. Неудачи 1915 г. на фронтах, обострение до крайности социальных и национальных противоречий, недовольство солдатских масс, не понимавших целей войны, что делало ее непопулярной, – все это поставило царскую власть в тупиковое положение, из которого она не сумела найти выход. Такие акции Николая II как отправка в отставку в 1915-1916 гг. всех министров, склонных к сотрудничеству с Думой, назначение им на смену замшелых ретроградов, позорное цепляние за Григория Распутина привели к тому, что недовольство стало всеобщим. Кадет В. Маклаков сравнивал царя с безумным шофером, ведущим автомобиль по краю пропасти. Февральская революция с удивительной легкостью покончила с трехсотлетней монархией Романовых.

Совсем иначе складывалось положение в Румынии. Заложенные в ее конституции принципы парламентаризма и гражданских свобод допускали постепенное их претворение в жизнь без коренной ломки государственного и общественного строя, а при их усовершенствовании. Авторитету монархии способствовало выступление короля Фердинанда против своей собственной фамилии Гогенцоллернов во время войны. Отступать после этого ему было некуда. Сама война воспринималась общественностью как национально-освободительная. Тяжелые поражения 1916 года, потеря большей части территории страны создавали условия для сплочения общества ради освобождения страны. Только таким путем можно было освободить потерянную землю и добиться объединения соотечественников.

Конечно, Фердинанд, воспитанный в традициях непоколебимой верности фамильной чести, пережил личную трагедию, возможно, в какой-то степени его переход на проантантовские позиции объяснялся влиянием королевы Марии, внучки британской королевы Виктории (и, кстати, дочери великой княгини Марии Александровны, последнее, впрочем, особого значения не имело). Но главное, конечно, состояло в монархическом завете верного служения принявшей тебя стране, как своего рода божественном предопределении.

Присоединение Румынии к Антанте отрезало для Фердинанда все пути к отступлению. Он был вычеркнут из фамильных списков Гогенцоллернов. Сложилась совсем иная ситуация, нежели в 1878 г., во время русско-румынского конфликта вокруг Южной Бессарабии, когда князь Карл I сказал российскому консулу Д. Стюарту, что у него есть обеспеченное положение «дома», т. е. в Германии. У Фердинанда никакого «дома», кроме Румынии, не оставалось.

Немецкие монархисты жаждали крови и требовали устранить «предателя» с румынского престола. Их остановили австрийцы во главе с руководителем их внешнеполитического ведомства Оттокаром Черниным: если вслед за российской короной покатятся и другие, произойдет их «девальвация», и что же останется от монархического принципа? И, обращаясь к более земным соображениям, австрийцы напоминали, что Фердинанд нужен как высшая инстанция для утверждения навязанного Румынии тягостного Бухарестского мира.

Фердинанд сумел уклониться от этой обязанности; он тянул и медлил и не ставил своей подписи под актом о ратификации, пока с полной очевидностью не обрисовался крах германо-австрийского блока. Авторитет монархии как хранительницы государственной целостности и достоинства нации значительно вырос.

В 1917-1918 гг. Фердинанд сделал немало для выхода страны из казалось бы безвыходного положения. Именно он совершил объезд войск, обещая солдатам – крестьянам землю после окончания войны. Тем самым он продемонстрировал гибкость и способность к маневрированию, что вообще было присуще румынскому истеблишменту, впитавшему опыт лавирования, накопленный в столетия османского господства и российского протектората, между великими державами и умения использовать их противоречия.

Румынская история второй половины XIX – нач. XX в. свидетельствует, на наш взгляд, не только о значении правовых норм для развития социальных отношений (это – банальная истина); важно, чтобы законы давали простор этому развитию, подводя под него юридическую базу и помогая тем самым избегать общественных катаклизмов. Оказалось, что монархия проявила себя как достаточно гибкий и способный к эволюции институт государственного строя, в чем немалую роль сыграл личностный фактор.

Аграрные и избирательные реформы 1918-1921 г. означали шаг вперед по пути демократизации и открывали дорогу установлению конституционной монархи в полном смысле этого слова. Румынские Гогенцоллерны на том этапе выдержали испытание временем.

1. Лаверычев В.Я., Крупная буржуазия в пореформенной России, М., 1974, с. 148, 153, 155, 158.

2. Maiorescu T., Critice, 1, București, 1967, p. 147-148.

В. Н. Виноградов, академик, Институт славяноведения РАН.
Revista de Istorie a Moldovei. Nr. 2 (102); 2015

Reclame

Lasă un răspuns

Completează mai jos detaliile tale sau dă clic pe un icon pentru a te autentifica:

Logo WordPress.com

Comentezi folosind contul tău WordPress.com. Dezautentificare /  Schimbă )

Fotografie Google+

Comentezi folosind contul tău Google+. Dezautentificare /  Schimbă )

Poză Twitter

Comentezi folosind contul tău Twitter. Dezautentificare /  Schimbă )

Fotografie Facebook

Comentezi folosind contul tău Facebook. Dezautentificare /  Schimbă )

w

Conectare la %s