ГОРОДА В МОЛДАВИИ МЕЖДУ ДНЕСТРОМ И ПРУТОМ В 18 ВЕКЕ: ЧИСЛЕННОСТЬ И ЭТНИЧЕСКИЙ СОСТАВ НАСЕЛЕНИЯ

OLYMPUS DIGITAL CAMERA
План Кишинева.1800 г.

Этнический состав и движение населения, в частности городского, в пределах Пруто-Днестровского междуречья с давних пор привлекали внимание историков, демографов, экономистов и этнологов. Однако более систематизированно эти вопросы стали изучаться лишь в XIX веке. Интерес к проблемам, связанным с демографическими изменениями, протекавшими в пределах рассматриваемых территорий, достаточно велик и в наши дни. В работах, опубликованных за последние десятилетия, освещается численность, плотность и размещение, этнический состав, иммиграция и эмиграция народонаселения, однако следует указать, что в этих трудах приводятся в основном данные изучения демографических процессов, происходивших, главным образом, не ранее XIX-XX вв. Кроме того, самодовлеющий научный интерес имеют сведения, относящиеся к численному и этническому составу населения тех городов пруто-днестровского междуречья, которые в XVIII в. располагались в пределах территорий, остававшихся под юрисдикцией молдавского господаря. В историографии этот отдельно взятый вопрос освещен недостаточно. Между тем, этнический состав и движение населения в этих городах в XVIII в. оказали влияние на их рост и развитие в последующий период. Поэтому для правильного понимания явлений, происходивших в XIX-XX вв., необходимо изучение предшествовавшей им ситуации.

В XVIII в. среди населенных пунктов, которые располагались на территориях цинутов, находившихся под юрисдикцией молдавского господаря в пределах Пруто-Днестровского междуречья, статусом городов пользовались следующие: Оргеев (Орхей), Кишинев (Кишинэу), Сороки (Сорока), Хотин (хотя последний из перечисленных входил в состав Молдавского княжества лишь в отдельные временные периоды, будучи отторгнут турецкими властями от княжества еще в 1711-1715 г г. [1]). В документах эти города обычно проходят под обозначением тыргул (торг), а именно: тыргул Орхеюлуй [2], тыргул Кишинэу [3], тыргул Сорока [4], тыргул Хотинулуй [5].

Кроме перечисленных – в рамках рассматриваемого периода – к населенным пунктам, пользовавшимся городским статусом в пределах молдавских цинутов, полностью либо частично расположенных в Пруто-Днестровском междуречье, можно в определенной мере отнести населенные пункты: Лапушна (в начале века), Рашково, Могилев [6], а также Гречены (Гречень, Гречений), расположенные в правобережье Прута, в нижнем течении этой реки. Хотя последний населенный пункт и не отмечается в документах эпохи термином «тыргул», в переписи населения Молдавии за 1772-1773 гг. он проходит под обозначением «местечко» (а именно – «Местечко Гречень») [7], в отличие от населенных пунктов сельского типа, не пользовавшихся городским статусом, которые в придачу к собственному названию либо вовсе не имели дополнительных наименований, либо, крайне редко, в порядке исключения, получали дополнительное обозначение сатул, то есть село («Сатул Вадул-луй-Исак» и т. п.) [8], что только подчеркивало их сельский статус.

Кроме того, по мнению ряда исследователей, местечко Гречены по своему статусу в те времена могло быть отнесено даже к городам, пользовавшимся статусом торга («тыргул»). В частности, именно к подобному разряду данное местечко отнесено в географических примечаниях VII тома сборника документов «Молдавия в эпоху феодализма», содержащего данные переписей населения Молдавии в 1772-1773 гг. и 1774 г. [9]. По сути, Гречены представляли собой небольшой городок рурального типа, отправлявший функции административного центра цинута. В числе цинутов (уездов) Молдавского княжества, с территориальной точки зрения полностью располагавшихся в рассматриваемый период в пределах Пруто-Днестровского междуречья, числились следующие: Орхейский (Орхейско-Лапушнянский), Сорокский, Хотинский, Кодрский (Кодрянский) и Греченский. В каждом из них – исключение составлял лишь Кодрский цинут, где населенных пунктов городского типа в ту пору не отмечено вообще [10], – органы местного административного управления располагались в городах, игравших роль цинутальных центров (Оргеев, Кишинев, Сороки, Хотин, Гречены), иными словами, на каждый цинут приходилось по одному такому городу. Однако нетрудно заметить, что из этого ряда выбивался Орхейский цинут, в котором в те времена находилось два центра – Оргеев и Кишинев, причем, во второй половине XVIII в. в обоих из них располагались те или иные элементы органов местного административного управления цинутом. Причины подобного положения вещей связаны, в первую очередь, с явлениями внешнего, по отношению к Молдавскому княжеству, порядка, имевшими место на протяжении XVII-XVIII веков в Пруто-Днестровском междуречье. Рассмотрим и эти явления хотя бы коротко.

По данным П. Г. Дмитриева, накануне русско-турецкой войны 1768-1774 годов под юрисдикцией молдавского господаря в Пруто-Днестровском междуречье находилась территория общей площадью в 21 646 кв. км [11] (исключая область Хотинского цинута, находившуюся под непосредственным управлением турецких властей). Буджакская ногайская орда и турецкие райи занимали в Пруто-Днестровском междуречье территорию в 25 495 кв. км 2, (включая и округ (цинут) Хотина, то есть, согласно турецкой системе обозначений, Хотинскую райю), а именно, исходя из этих данных, около 54,1 % территории междуречья. Во второй половине XVII в. и в начале XVIII в., то есть ранее, положение было несколько иным. Площадь территории, которую контролировал в пределах междуречья молдавский господарь, была более обширной; в силу этого и ее территориально-административное деление было несколько иным. Граница между Молдавским княжеством и владениями орды буджакских ногайцев (так называемая «Граница Халил-паши», установленная еще около 1666 года [12]) проходила от Ялпугского лимана на север вдоль речки Ялпуг, до точки ее пересечения с древним земляным сооружением, известным под наименованием «Верхнего Траянова вала», и далее, вдоль этого вала на восток, вплоть до пересечения его с речкой Ботна [13], где пролегала граница Бендерской райи, находившейся под непосредственным управлением турецких властей. Территория, расположенная к западу от речки Ялпуг вплоть до реки Прут в ее нижнем течении, составляла Кигечский (Тигечский) цинут [14]; севернее располагался Лапушнянский цинут, представлявший отдельную территориально-административную единицу в составе княжества. Территория Орхейского цинута в районе прилегания к нижнему течению речки Бык также была несколько большей.

В ходе польско-турецкой войны 1672-1676 гг., а также антитурецкой войны коалиции европейских государств, так называемой «Священной лиги» (1683-1699 гг.) [15], территория Молдавского княжества подверглась сильному давлению со стороны татар и ногайцев Буджакской орды. Под наибольшим воздействием оказались пограничные цинуты – Лапушнянский и Кигечский. Это вызвало отток оседлого населения из пограничных районов в северном и западном направлениях, вследствие чего численность населения и в административном центре Лапушнянского цинута – в г. Лапушна (Тыргул Лэпушна), в котором ранее, еще с XV в., существовала даже таможня [16], – начинает падать; постепенно, находясь под постоянным давлением кочевников [17], что создавало большие сложности в отправлении им также функций пункта, в котором крестьяне ближайших сел могли продавать плоды своей сельскохозяйственной деятельности, он начинает утрачивать и роль торгового центра, а вместе с ним — и статуса «торга» («тыргул»). Происходила постепенная рурализация этого населенного пункта.

Однако крестьяне из сел, расположенных в прилегающих районах, нуждались в наличии доступного, с географической точки зрения, торгового центра. Таким центром во второй половине XVII в. начинает становиться расположенный несколько северо-восточнее Кишинев (отмеченный еще в документах XV века, где он проходит под наименованием «Кишинэул луй Акбаш» [18]), что дало первый толчок к развитию этого населенного пункта.

В результате событий 1711 г. в Молдавии ногайцы Буджакской орды отторгли от княжества [19] территорию площадью около 1600 кв. км [20] (так называемую «двухчасовую зону») из состава Лапушнянского и Кигечского цинутов; была урезана также территория Орхейского цинута. Кроме того, к Бендерской райе в том же году была присоединена территория, на которой находилось 12 молдавских сел, располагавшихся к северу от реки Бык [21], также из состава Орхейского цинута. Территорией «двухчасовой зоны» (хотя и было признано право молдавского господаря на владение ею, но лишь формально) практически завладели буджакские ногайцы – факт получил юридическое оформление в результате длительных дипломатических дебатов в 1729-1731 гг. [22]. По сути, кочевники постепенно вытеснили отсюда молдавское население.

Сужение территории, остававшейся под эффективной юрисдикцией молдавского господаря в регионе, привело к изменению в его территориально-административном устройстве, что отразилось и на эволюции населенных пунктов, отправлявших функции цинутальных (уездных) центров. Был упразднен Кигечский цинут; те его части, которыми не овладели ногайцы, образовали отдельные единицы – небольшие капитании (кэпитэний) – Греченская и Кодрская. Эти капитании вначале были введены в состав Фэлчиуского цинута [23], располагавшегося по правому берегу реки Прут. Несколько позднее обе капитании были отделены от Фэлчиуского цинута [24] и образовали два отдельных небольших цинута – Кодрский (Кодрянский, Кодру) и Греченский (Гречень) [25]. В качестве местного городского или, точнее, местечкового центра здесь постепенно утвердился населенный пункт Гречены [26].

Урезанный Лапушнянский цинут (цинутул Лэпушна) продолжал подвергаться давлению со стороны кочевников. Дело в том, что вытеснением молдавского населения из «двухчасовой зоны» процесс распространения ногайского этнического элемента в регионе не ограничился. Демографическая экспансия буджакских ногайцев привела к тому, что за пределами «двухчасовой зоны», на территории Лапушнянского, Греченского, Кодрского и даже частично Орхейского цинутов, стали возникать ногайские поселения даже уже не кочевого, а седентарного типа. Здесь образовались районы со смешанным [27] с этнической точки зрения населением – редкие молдавские села, в основном вблизи лесных массивов, а также ногайские кочевья и поселения в покрытых травой долинах местных речушек [28]. Эта «смешанная» зона охватила территории вплоть до реки Прут в ее нижнем течении – на западе, а также окрестности Кишинева – на севере. Кочевники продолжали вести себя здесь зачастую разбойным образом, особенно на фоне пертурбаций военного и политического характера, имевших место в регионе [29].

Все это самым неблагоприятным образом отразилось на эволюции населенного пункта Лапушна. С географической точки зрения он был вполне доступен для давления со стороны кочевников, особенно если принять во внимание, что большая часть площади Лапушнянского цинута в 1711 г. была отторгнута буджакскими ногайцами. Давление кочевников создавало значительные сложности для использования Лапушны в качестве местного торгового центра, а также для функционирования органов местной администрации. продолжался отток молдавского населения из этих районов в северном и западном направлениях. Все это привело к постепенной утрате Лапушнянским цинутом своего статуса – уже с конца 20-х годов XVIII века он все чаще проходит в документах под обозначением «Лапушнянская окраина» («Маржиня де ла Лэпушна») [30]. Населенный пункт Лапушна также подвергся деградации – уменьшалось количество его населения [31], утрачивались признаки местного городского центра; в итоге произошла его полная рурализация. И поныне он присутствует на карте республики в качестве небольшого села на берегу одноименной речки.

Вследствие вышеперечисленного, функции регионального торгового центра к середине XVIII века окончательно переходят к Кишиневу. Помимо того, что он располагался все же несколько севернее, непосредственно с юга его прикрывала менее равнинная и, согласно источникам, в тот период более лесистая местность [32], что существенно снижало возможности непосредственного воздействия на него со стороны кочевников. Такая ситуация дала очередной толчок к развитию Кишинева; постепенно население его возрастает. Окончательное оформление Кишинева как населенного пункта, пользующегося статусом «торга», произошло в середине XVIII в., в связи с размещением в нем органов местной администрации.

Поскольку урезанный Лапушнянский цинут продолжал подвергаться давлению со стороны ногайцев, что снижало эффективность административного управления им, именно с целью укрепления жизнеспособности местных административных структур в 40-е гг. XVIII в. он был объединен с Орхейским цинутом. Новый цинут получил наименование Орхейско-Лапушнянского (цинутул Орхей-Лэпушна), хотя впоследствии все чаще проходил в документах просто как Орхейский цинут. С целью противодействия давлению со стороны ногайцев Орхейско-Лапушнянский цинут, а поначалу и Сорокский цинут составили объединенную территориально-административную единицу [33], «сердарию», управлявшуюся главой местной администрации, для которого был введен даже новый должностной термин – «сердарь». Первым исполнителем этой функции к началу 60-х годов того же столетия в документах фигурирует молдавский боярин, кишиневский сердарь Константин Когэлничану (ранее отмечавшийся в документах как стольник и «исправник Лапушны и Оргеева») [34]. Резиденцией нового управителя становится Кишинев – отныне «тыргу» со статусом города.

Впоследствии Сорокский цинут, расположенный севернее, продолжил свое существование в качестве отдельной территориально-административной единицы [35], поскольку управление им из Кишинева (особенно организация ежеквартальной процедуры сбора налогов) в силу его относительной удаленности было делом достаточно затруднительным. Что же касается административного управления объединенным Орхейско-Лапушнянским цинутом, то должности оргеевского и лапушнянского пыркалабов постепенно отмирали – их место занял сердарь в Кишиневе. Кишинев был расположен ближе к географическому центру нового цинута, чем Оргеев и Лапушна, что благоприятствовало административному управлению объединенной территориальной единицей.

Размещение административного центра цинута в Кишиневе создало более благоприятные условия для его развития, результаты не заставили себя ждать. Уже в соответствии с переписями населения Молдавии за 1772-1773 и 1774 гг., Кишинев (обозначенный в переписи 1772-1773 гг. как «Местечко Кишнов» [36], а в переписи 1774 года – уже как «Тыргул Кишинэу») [37] предстает даже более крупным населенным пунктом, нежели Оргеев (отмеченный как «Местечко Орхей» и «Тыргул Орхеюлуй» в тех же переписях [38]). Как известно, переписи фиксировали количество глав семей (дворы или «каселе», то есть дома) из состава податных категорий населения княжества. Таковых в 1772-1773 гг. в Оргееве было зарегистрировано 93 ( в рубрике «в тех местах дворов и землянок с людьми»), а в Кишиневе – 114. Соответственно в переписи 1774 г., отличавшейся большей полнотой и достоверностью, в Оргееве было зарегистрировано 112 глав семей (рубрика «тоатэ сума каселор», то есть общая сумма домов), а в Кишиневе – 162 (в том числе 154 главы семей и 8 одиноких женщин). Кроме того, население Кишинева составляли также не облагаемые податями служащие административного аппарата кишиневского сердаря, которые не учитывались переписями. Поскольку при исчислении населения по данным посемейных переписей XVIII-XIX вв. за среднюю цифру принимается по пять человек в семье [39], можно сделать вывод, что численность жителей Кишинева, относившихся к податным категориям населения, в 1774 г. составляла не менее 778 человек, а вместе с частью жителей, не учтенной переписью (в первую очередь служащих административного аппарата сердаря), население города могло составлять до 900 человек.

Наиболее полные сведения о населении городов XVIII в., расположенных в молдавских цинутах Пруто-Днестровского междуречья, дают упоминавшиеся выше переписи населения княжества за 1772-1773 и 1774 гг., опубликованные в 1975 г. усилиями П. Г. Дмитриева и П. В. Советова [40]. В переписи 1772-1773 гг. приведены финальные цифры ее результатов в таблицах (в разных графах). Отдельно приводится количество человек мужского пола различных податных категорий: подданных бояр (разделенных на две графы – молдаване и цыгане), свободных (разделенных на три графы – духовные, молдаване и цыгане), а также привилегированных в податном отношении мазилов и рупташей. В особой графе отражены сведения о тех жителях, которые пользовались льготами при уплате податей («вдовые бабы» и т. п.). Кроме того, перепись производилась по принципу конфессиональной принадлежности: в отдельных графах отражены сведения о количестве греков, армян, цыган, и почему-то в одной графе приведены данные о сербах и евреях [41].

В соответствии с этими сведениями в Кишиневе в ту пору в 114 домах проживало следующее количество душ мужского пола, относящихся к податным категориям населения: 74 молдаванина (лично свободных), 9 мазилов и рупташей (перечисленных поименно, судя по некоторым данным – также в большинстве своем молдаван), 3 цыгана (лично несвободных, то есть зависимых от бояр), 3 духовных лица, один грек, 10 армян, 3 серба и еврея и, наконец, 11 «вдовых баб» [42]. Итого – 103 души мужского пола, являвшиеся, по сути, главами семей, то есть, из расчета по 5 чел. на семью, а также с присовокуплением 11 «вдовых баб» ок. 526 чел. в целом (здесь и далее словом около (ок.) сопровождаются сведения о реконструированном количестве жителей, приблизительно вычисляемом, исходя из вышеприведенных принципов). Это несколько меньше того количества жителей, которое зарегистрировано в следующей переписи, за 1774 г. Оно и понятно – помимо того, что первая перепись, за 1772-1773 гг. отличается меньшей полнотой [43], следует понимать, что к 1772 г. и даже к 1773 г. количество жителей, вернувшихся в прежние места обитания, покинутые ими ранее вследствие ожесточенных боевых действий, которые происходили в пределах Пруто-Днестровского междуречья в 1769 и 1770 гг. [44] в период русско-турецкой войны 1768-1774 гг., было гораздо меньше, чем в 1774 г., когда военно-политическая ситуация в этих краях уже в достаточной степени стабилизировалась.

Перепись населения 1774 г. (также, по сути, являющаяся переписью жителей, относящихся к податным категориям населения княжества), представляет собой посемейную перепись, обычно с приведением личного имени главы семьи и, в большинстве случаев, с указанием его фамилии, родового и/или прозвищного наименования в списках. Кроме того, она также составлена по принципу конфессиональной принадлежности жителей. Всего в Кишиневе в 1774 году, как уже упоминалось выше, переписью было охвачено 154 главы семей (то есть ок. 770 чел. обоего пола), а также 8 одиноких женщин – «фемей сэраче» – всего ок. 778 чел. [45]. В отдельные рубрики по конфессиональной принадлежности выведены армяне – 25 глав семей (то есть их общее количество составляло ок. 125 чел.), евреи – 16 глав семей (ок. 80 чел.) и цыгане – 6 глав семей (ок. 30 чел.). Впрочем, для цыган эта цифра является минимальной, поскольку их семьи традиционно являлись более многочисленными.

Исходя из этих сведений можно сделать вывод, что количество членов приведенных здесь трех этнических сообществ, по крайней мере в процентном соотношении с прочими жителями, было относительно велико в Кишиневе – среди охваченного переписью населения города (из 778 чел. обоего пола) армяне составили примерно 16,1 %, евреи – около 10,3 %, а цыгане – приблизительно 3,8 %.

Остальные главы семей мужского пола, а также «фемей сэраче» (то есть одинокие «бедные женщины», не имевшие особых доходов, с которых, тем не менее, почему-то, в силу каких-то загадочных соображений, также взимались в эту эпоху некоторые подати) приведены под различными рубриками, обозначающими их принадлежность к той или иной податной категории населения. Таковых указано 115 чел. Насколько можно судить по данным, содержащимся в переписи, это были в основном представители молдавского населения; помимо них также отражены сведения о представителях другой национальной принадлежности. Дело в том, что поскольку перепись является посемейной, с приведением прозвищного или родового наименования или развившихся из этих наименований фамилий у большинства глав семей, охваченных переписью, во многих случаях прозвищное наименование прямо указывает на национальную принадлежность его носителя (леху, сырбу, рус, греку и т. п.). По мнению ряда исследователей, прозвищное или родовое наименование либо даже развившаяся из них фамилия в рассматриваемый нами период обычно отражает прежнее место жительства, а также национальную принадлежность их носителя, о чем подробнее будет сказано ниже.

Как известно, представители южнославянских национальностей, оседавшие в цинутах Молдавского княжества дисперсным образом, обычно обозначались термином «сырбу», редко – «булгарь» [47], греки – «грек, грекул» [48], поляки – «леху», «лехочул», «мазур» [49] (имелись в виду уроженцы Мазовии), украинцы, а также русские – «рус», «русул» [50], русские раскольники – «касап» [51], уроженцы западных областей Украины – «хуцул», «уцул» [52] (от «гуцула»), «русин», «руснак», «питхырняк» [53] (жители Карпатских предгорий). Встречаются также обозначения «бошнегу», «бошняга» [54] – уроженец Боснии, «арнаут» – албанец, «нямцу» – немец, «арман» – армянин, а также «турку», «тэтару», «нохаю», «липкан» [55] -то есть представители различных тюркских национальностей и т. д.

Исходя из приводимых сведений, в Кишиневе в 1774 г., помимо представителей упоминаемых выше этнических сообществ, отмечены проживавшие в нем греки (грек, грекул), представители южнославянских народов (сырбул), а также отмечено наличие тюркских этнических элементов, подвергшихся той или иной степени ассимиляции (туркул, тэтару) [56]. Хотя такие обозначения, как туркул или тэтару, приведены в опубликованных списках документа с заглавной буквы, то есть в качестве фамилий, все же следует признать, что археографическая расшифровка молдавской скорописи XVIII в. [57], которой написан рукописный оригинал данного документа, относящаяся к разделу палеографии, представляет определенные трудности в плане различения строчных и заглавных букв. В определенных случаях исследователи, занимающиеся изучением подобных рукописей, ввиду сложностей, связанных с их расшифровкой, вынуждены проставлять строчные либо заглавные буквы наименований, исходя из смысла сведений, имеющихся в документе. Однако в данном случае сама информация, содержащаяся в рукописи, в рассматриваемом нами отношении является недостаточно определенной, поскольку процесс образования фамилий из прозвищных и родовых наименований в ту эпоху в Молдавии был еще далек от своего завершения. В этом, в какой-то мере, должны были отдавать себе отчет и сами составители документа, которые могли проставлять заглавные или строчные буквы произвольно. В результате изложенных причин в рассматриваемой переписи однотипные наименования в ряде случаев приведены с заглавной, а в других случаях – со строчной буквы (к примеру: Ени, Грекул [58], Костандин, грек [59] либо Тоадер Грекул [60]).

Таким образом, вопрос о том, является ли то или иное приводимое в переписи обозначение прозвищным наименованием, которое следует писать со строчной буквы, либо фамилией, развившейся из прозвищного наименования, которую надо писать с заглавной буквы, можно было бы считать недостаточно проясненным.

Молдавская ономастика показывает, что из прозвищ «сырбу», «руссу», «тэтэруш», «мазур» и других образовались фамилии многих жителей. Не исключена возможность, что и в период проведения переписи в некоторых случаях жители княжества уже носили такие фамилии. И все же исследователи, опубликовавшие рассматриваемый документ, приходят к следующему выводу: хотя проблемы хронологии молдавской ономастики еще требуют своего разрешения, следует считать [61], что поскольку процесс образования фамилий из прозвищных наименований подобных типов находился в самом начале своего развития, постольку в абсолютном большинстве случаев записи переписчиков отражают прежнее место жительства либо предоставляют сведения о национальной принадлежности отмечаемых в переписи лиц [62].

Кроме того, так как, по мнению некоторых исследователей, ассимиляционные процессы в регионе в рассматриваемый период находились ближе к начальной фазе своего развития (их пик здесь приходится на более поздний период, то есть на XIX – начало XX вв [63]), следует считать, что во второй половине XVIII в. подобные наименования, опять-таки в абсолютном большинстве случаев, отражали сведения о национальной принадлежности либо о прежнем месте обитания даже не предков носителей подобных наименований, а непосредственно их самих.

В том же, что касается подобных данных, приведенных в переписи по отношению к представителям других национальностей, помимо выделенных по конфессиональному признаку, следует отметить, что они отличаются достаточной фрагментарностью, вследствие чего сведения, относящиеся к их численному составу и, соответственно, к их процентному соотношению, содержащиеся в материалах рассматриваемого документа, не могут быть в какой-либо мере достаточными. В то же время, они позволяют делать определенные констатации по поводу наличия жителей той или иной национальной принадлежности в каком-либо из приводимых в переписи населенных пунктов.

Таким образом, исходя из наличествующих в документе данных, можно констатировать, что во второй половине XVIII в. население Кишинева отличалось достаточной полиэтничностью. XVIII в. явился периодом первоначального становления Кишинева как города, развившегося, в силу вышеизложенных причин внешнего порядка, из небольшого населенного пункта рурального типа.

Что касается населения Оргеева в рассматриваемый период, то в 1772-1773 гг. в этом населенном пункте, обозначенном «Местечко Орхей», в 93 домах было зарегистрировано следующее количество глав семей: 75 – в рубрике «молдаване» (свободные), 8 – «мазылы и рупташи», 2 – духовных лица, то есть в целом – 85 глав семей (ок. 425 человек) и, кроме того, 8 «вдовых баб» [64]; таким образом, всего ок. 433 чел.

В переписи за 1774 г. сведения несколько иные. В 112 домах здесь отмечено проживание 104 глав семей, а также 8 одиноких женщин [65], то есть отражены сведения о проживании в Оргееве («Тыргул Орхеюлуй») ок. 528 человек обоего пола из состава податных категорий населения княжества. Вместе с не учтенными переписью служащими недоотмершего к тому времени административного аппарата оргеевского пыркалаба (пыркэлаба [66], в соответствии с молдавскими источниками, или пыркалабия [67], согласно российским документам эпохи) население Оргеева в 1774 г. должно было составлять до 600 чел. обоего пола.

В числе жителей города, охваченных переписью 1774 г., было отмечено, в отличие от предыдущей переписи, наличие еврейского населения, выделенного в отдельную рубрику – 13 глав семей (или ок. 65 чел. обоего пола), то есть примерно 12,3 % из состава податных категорий населения города. В остальных рубриках приводятся сведения о христианской части населения Оргеева. Среди проживавших здесь христиан большинство, исходя из данных переписи (а также включая косвенные данные), составляло молдавское население. Помимо этого, отмечено проживание украинцев и русских (с обозначением «русул», «кэсапу»), поляков («лешану»), представителей южнославянских народов («сырбу»).

Относительно эволюции Оргеева на протяжении рассматриваемого периода следует сказать, что, невзирая на постепенную утрату им в XVIII в. функций административного центра, он сохранил статус города и значение местного торга (тыргул). Не последнюю роль в его эволюции сыграло то, что с географической точки зрения он оказался гораздо менее доступен для давления со стороны кочевников в период их наибольшей активности в пределах Пруто-Днестровского междуречья. Этот период продолжался с XVII в. до 70-х гг. XVIII в. [68] и был прерван лишь в результате русско-турецкой войны 1768-1774 гг. [69]. И в дальнейшем Оргеев продолжал развиваться в городском качестве, пользуясь статусом небольшого города местного значения.

В отличие от Оргеева, населенный пункт Лапушна, не сохранивший в XVIII в. статуса города, в переписи 1772-1773 гг. представлен все же еще со статусом местечка (местечко Лапушна) [70], однако в переписи 1774 г. он уже указан просто как село. В 1774 г. в нем отмечено проживание 76 глав семей и двух одиноких женщин («сэракэ» и «бабэ сэракэ») [71] – то есть население его должно было насчитывать (ок.) 382 чел. из состава податных категорий. Подавляющее большинство здесь составляло молдавское население. Кроме того, отмечено наличие не очень многочисленных представителей различных национальностей – украинцы либо русские (русул), южные славяне (сырбул), евреи, а также отмечено наличие тюркского этнического элемента (тэтэруш).

Статус административного местного центра, а также торга местного значения продолжали сохранять в XVIII в. расположенные в северной части Пруто-Днестровского междуречья города Сороки и Хотин.

Сороки (тыргул Сорока), отправлявший функции цинутального центра с пыркалабом во главе, представлял собой достаточно населенный по тем временам пункт.

Согласно данным переписи 1772-1773 годов в Сороках (местечко Сорока) имелось 170 обитаемых домов, из которых 153 было заселено отдельными семьями (то есть речь идет о проживании ок. 765 чел. из состава этих семей), а еще семнадцать – «вдовыми бабами» [72]. Суммируя эти данные, можно заключить, что в это время в Сороках проживало не менее 782 чел. обоего пола из состава податных категорий населения княжества. Из них в графе «молдаване» числится 107 глав семей (ок. 535 чел.), «цыгане» – восемь глав семей (ок. 40 чел.), «армяне» – один глава семьи (ок. 5 чел.), в графе сербов и евреев – 50 глав семей (ок. 250 чел.), а также 5 семей духовных лиц.

Для Сорокского цинута перепись 1774 г. не является посемейной, в ней приведены лишь итоговые цифры в таблицах, отражающие численность жителей податных категорий. Согласно переписи 1774 г., в городе Сороки (тыргул Сорока) 73 зарегистрирован 171 обитаемый дом, в 165 из которых проживало по семье, а еще в шести – одинокие вдовы, то есть ок. 831 чел., среди которых числились, разнесенные по разным графам, 47 глав еврейских семей (то есть ок. 235 евреев обоего пола) и, кроме того, 5 глав цыганских семей (ок. 25 человек), а также 20 казаков. Обозначение «казаки» с точки зрения этнической принадлежности мало что говорит, поскольку под этим термином подразумевались служащие господарского ведомства, несшие некоторые охранные, почтовые, пограничные, таможенные, правоохранительные и другие обязанности подобного типа; среди них могли быть представители различных национальностей. Не следует забывать, что город Сороки располагался на правом берегу Днестра, в пограничной географической зоне, где функционирование различных ведомственных государственных служб, обеспечивающих в том числе и таможенные функции, играло особую роль.

Кроме того, в графах, относящихся к «беженарам» (то есть к проживавшим в городе мигрантам из других краев), отражены сведения о двадцати семьях «беженаров» из владений Речи Посполитой («дин Цара Лешаскэ»); отмечено, что десять из этих семейств были еврейскими, что позволило их включить в общий состав проживавших в ту пору в городе 47 еврейских семей; относительно остальных десяти семей «беженарей» (около 50 чел.) можно лишь предположить, что вероятнее всего они были украинцами, мигрировавшими в Молдавию с целью избавления от тягот крепостного гнета в родных краях.

Таким образом, исходя из приводимых в переписи за 1774 г. данных, можно заключить, что из числа жителей, относящихся к податным категориям населения княжества, в городе Сороки в том году проживало ок. 831 чел. (из состава 165 семей с присовокуплением к ним шести одиноких вдов); из этого количества 28,3 % составляли евреи, 3,0 % – цыгане; среди прочих жителей города большинство составляло молдавское население. Кроме того, материалы позволяют предполагать наличие украинского населения.

К не охваченной переписью части населения, несомненно проживавшего в городе в 1774 г., можно отнести служащих административного аппарата сорокского пыркалаба; вместе с ними население Сорок в этом году должно было составлять до 900 чел.

Помимо самих Сорок, пользовавшихся статусом города, в Сорокском цинуте имелось также два населенных пункта со статусом городков местного значения. Это были городки (местечки) Рашков и Могилев (Мовилэу), расположенные соответственно ниже и выше Сорок по правому берегу реки Днестр. Они не выполняли самостоятельных функций административных центров. Однако, будучи расположенными в приграничной полосе, они играли роль таможенных центров, чем и объясняется их относительное процветание, некоторое увеличение населения и, вследствие этого, обретение ими статуса, хотя и не первостепенного значения, но все же городков.

Через них велась транзитная или посредническая торговля, выходившая за рамки торговли местного значения. Дело в том, что они располагались в приграничной полосе с Украиной (с Брацлавским и Подольским воеводствами), население которой, разумеется, было седентарным и, тем самым, являлось производителем материальных ценностей. Это позволяло поддерживать достаточно стабильные и, главное, взаимовыгодные торговые связи (в отличие, например, от кочевого и полукочевого ногайского населения Буджака и так называемой Очаковской области, располагавшейся к востоку от Днестра в его нижнем течении, которое отличалось повышенной воинственностью [74]). Тем самым, несомненно, расположение каких-либо таможенных пунктов в приграничных с ногайцами зонах было лишено всякого смысла, вследствие чего в этих зонах наличия подобных пунктов в XVIII в. не отмечено.

В соответствии со сведениями, предоставляемыми нам переписью 1772-1773 годов, в Рашкове (местечко Рашков) [75] в эту пору в 119 домах проживало 108 глав семей (ок. 540 чел.) и 10 «вдовых баб», то есть ок. 550 чел. обоего пола. Из них к графе «молдаване» отнесены 46 глав семей, в графе привилегированных в податном отношении жителей записано 4 семьи капитанов и мазилов. Имелись также 12 «казаков», то есть служащих господарского ведомства, а также три семьи духовных лиц. Отражены сведения и о наличии жителей, относящихся к отдельным этническим сообществам: 2 цыганских семейства, а также 41 семья, включенная в графу сербов и евреев.

В переписи 1774 г. Рашков фигурирует под обозначением «тыргу Рашков» [76], не оставляя таким образом сомнений по поводу его городского статуса. В том году в Рашкове было отмечено проживание в 121 доме, не считая еще десяти пустовавших, 118 глав семей (ок. 545 чел. обоего пола), а также трех еврейских вдов, – таким образом, население города составляло не менее 593 чел. Как видим, это был довольно населенный по тем временам пункт. Насколько можно судить, население здесь отличалось достаточной полиэтничностью. Отдельно, хотя и разнесенное по разным графам, представлено еврейское население – 33 главы семьи (ок. 165 чел.), что вместе с упоминавшимися выше тремя еврейскими вдовами должно было составлять не менее 168 чел., или ок. 30,7 % жителей городка. Также отдельно представлены и цыгане – 3 семьи (не менее 15 чел. обоего пола), или около 2,5 % населения. Кроме того, перепись содержит данные о проживании в городке 16 семей мигрантов из пределов Речи Посполитой (Цара Лешаскэ, ок. 80 чел. или 13,6 %) – вероятнее всего, украинцев, хотя нельзя совершенно исключить возможность, что среди них были представители других национальностей, например, поляки. Помимо них отражены сведения о проживавших в городке 17 семьях арнаутов – так обычно обозначались служащие воинских формирований господарского подчинения, по меньшей мере, некоторые из них, в силу традиционных причин, обычно являлись албанцами [77]. Наконец, в городке было отмечено проживание 14 семей «казаков», которые также представляли собой служащих ведомства господарского подчинения – задача определения их национальной принадлежности по материалам данной переписи, в силу упоминавшихся выше причин, представляется неразрешимой.

В Могилеве (местечко Могилев), согласно переписи 1772-1773 гг., было отмечено проживание 169 глав семей, правда, в 267 домах, что, вероятно, является ошибкой писца; таким образом, речь идет о населении ок. 845 чел. обоего пола. Из 169 семей к графе молдаван отнесен 101 глава семьи; к привилегированным жителям – 3 семьи таможенников, а также семьи местных капитана и наместника. Как видим, Могилев пользовался довольно высоким статусом, в котором имелся даже наместник. Отмечено проживание 6 семей духовных лиц и, кроме того, 4 цыганских семьи, 2 армянских и 51 семья в графе сербов и евреев [78].

В более достоверной переписи 1774 г., в Могилеве (тыргул Мовилэу) было зарегистрировано наличие 379 домов (из них 16 пустых), в которых обитало в общей сложности 304 главы семей (ок. 1520 чел.) и, кроме того, 44 одинокие вдовы и 15 калек – итого, в указанном году речь идет уже о населении не менее чем 1579 чел. из состава различных податных категорий населения. Как видим по данным переписи, этот населенный пункт предстает в качестве крупнейшего в числе городов той эпохи, расположенных в молдавских цинутах Пруто-Днестровского междуречья, – даже более крупным, нежели Сороки, Оргеев или Кишинев. Насколько можно судить по сведениям, предоставляемым переписью, помимо молдавского населения, в ту пору в городе отмечено проживание 57 еврейских семей, включая 15 семей, мигрировавших с Украины (ок. 285 чел., или 18,0 % его населения), 12 цыганских (ок. 60 чел., или 5,4 %); кроме того, зарегистрированы мигранты с Украины – исключая из их числа еврейские семьи, таковых насчитывалось 27 семей 79 (ок. 135 человек, или 12,2 %).

Несомненно, на развитие этого города в рассматриваемый период оказывали влияние осуществлявшаяся через него пограничная, посредническая, а также транзитная торговля и, кроме того, близость такого относительно крупного населенного пункта, как расположенный по другую сторону Днестра украинский город Могилев-Подольский. Торговля облегчалась наличием в Могилеве, а также в Сороках мостов через Днестр; их поддержание в действующем состоянии находилось в ведении особых служащих, так называемых «подарь» (то есть «мостовщиков»), наличие которых отмечено переписью 1774 г.

Особым образом на протяжении XVIII в. развивался город Хотин. Еще после окончания русско-турецкой войны 1710-1711 гг. в Хотинскую крепость был введен турецкий гарнизон во главе с пашой [80]. Представители молдавских органов власти продолжали исполнять свои функции до 1715 г., когда Хотинский цинут был превращен в райю [81].

Во время русско-турецкой войны 1768-1774 гг. молдавское боярство рассчитывало, используя неудачный для турок ход войны, вернуть с помощью русского правительства земли, отторгнутые турками. В письме, которое получили от митрополита и бояр молдавские делегаты, находившиеся в 1770 г. в Санкт-Петербурге, говорилось: «… и так как в Хотинском цинуте находятся вотчины бояр и монастырей, доставшиеся нам от наших отцов и других более далеких предков, поэтому от имени всех нас изложите нашу горячую просьбу всемогущей императрице, чтобы она смилостивилась и не лишала нас доходов от родовых наших вотчин, поскольку теперь все мы являемся подданными всемогущей императрицы» [82].

Различные источники, в том числе и переписи населения, свидетельствуют о том, что просьбы молдавской делегации были услышаны в Петербурге. Действительно, территория Хотинской райи была передана под юрисдикцию молдавского дивана, приняв, соответственно, наименование Хотинского цинута, по-видимому, еще в 1770 г., поскольку уже в начале 1771 г. он упоминается в документах в качестве составной части Молдавского княжества [83]. Это позволило включить данный цинут в переписи населения княжества 1772-1773 и 1774 гг. [84]. Однако после отхода русских войск турки не выполнили условия о возвращении Хотинского цинута под юрисдикцию молдавского господаря. После 1774 г. эта территория вновь фигурирует в качестве турецкой Хотинской райи, управляемой турецкой администрацией во главе с пашой.

В переписи 1772-1773 гг. представлены явно неполные данные о численности населения Хотина, фигурирующего в ней под наименованием «город Хотин» [85]. Ведомость, отправленная в молдавский диван от Хотинского цинута, датированная 25 декабря 1772 г., содержит данные о наличии в городе всего 47 обитаемых (и еще двух необитаемых) домов, в которых проживало в общей сложности 83 главы семей (ок. 415 чел.), в том числе – 26 молдавских семей, 8 греческих и 49 еврейских.

Перепись 1774 г., по всей видимости, предоставляет более полные данные. В соответствии с ней, в городе проживало в общей сложности 156 глав семей (ок. 780 чел.). В отдельную рубрику, как обычно, выделено еврейское население – отмечено наличие 59 еврейских глав семей [86] (ок. 295 человек, или 37,8 % населения города). Насколько можно судить по данным переписи, из числа жителей другой национальной принадлежности наиболее многочисленны были представители молдавского и украинского (рус), русинского (руснак) населения. Отмечено также наличие русских раскольников (с обозначением «касапул»), представителей южнославянских национальностей (сырбул), а также греков (грек).

Единственный из расположенных в южных молдавских цинутах Пруто-Днестровского междуречья, пользовавшийся статусом городка населенный пункт – Гречены, в переписи 1772-1773 гг. фигурировавший под наименованием «местечко Гречень» [87], уже в переписи 1774 г. проходит просто как «Гречень» [88], то есть без всяких дополнительных обозначений – таким образом обычно обозначались поселения сельского типа. Это лишь выдает наличие процессов рурализации, которым этот городок подвергался.

По данным переписи 1772-1773 гг., в Греченах обитало 129 семей (ок. 645 чел.), из которых к молдаванам отнесены в общей сложности 93 семьи (ок. 465 чел., или 72 % населения местечка) и, кроме того, были выделены в отдельные графы одна привилегированная («мазил»), 6 цыганских (ок. 30 чел., или 4,7 %), 27 армянских (ок. 135 чел., или 20,9 %) и две семьи духовных лиц. К 1774 г. армяне расположились в селе Кырхана Греченского цинута, и в самих Греченах по их отбытии население несколько уменьшилось – в этом году здесь было зарегистрировано проживание лишь 92 глав семей (ок. 460 чел. обоего пола).

Таким образом, судя по сведениям, содержащимся в документах XVIII в., можно констатировать, что из населенных пунктов, расположенных в пределах молдавских цинутов Пруто-Днестровского междуречья, муниципальным статусом (города либо небольшого городка) во второй половине XVIII века пользовалось в общей сложности семь – Кишинев, Оргеев, Сороки, Хотин, Гречены, Рашков и Могилев. Из них первые пять отправляли функции местных административных центров, а последние два – лишь таможенных пограничных центров. Все они обозначались терминами «местечко» либо «тыргу», то есть отправляли торговые функции. Кроме того, в русскоязычной переписи 1772-1773 гг. Хотин фигурирует под обозначением «город», ввиду наличия в нем хорошо укрепленной крепости – что в данном случае представляет собой реминисцентный отзвук административной традиции XVI-XVII вв., наличествовавшей в России, в соответствии с которой в то время строго различали «город» как крепость и поселения торгово-промышленные [89] (в данной переписи «местечки»). От сельских поселений города молдавских цинутов Пруто-Днестровского междуречья (исключая Хотин) в XVIII в. в основном отличались лишь несколько большим количеством проживавшего в каждом из них населения, а также своим значением в качестве местных торговых, административных, реже – таможенных центров, что придавало им, соответственно, муниципальный статус. Население в них, исходя из тех же сведений, отличалось достаточной полиэтничностью. В переписях отражены данные о проживании в этих семи городах и городках (на 1774 г.) в общей сложности не менее 5 546 чел. обоего пола из состава податных категорий населения княжества. Конечно, как уже упоминалось, переписью были учтены не все жители. В этой связи отметим, что, по уточненным данным, в пределах рассматриваемого нами региона в 1774 г. переписью было учтено всего ок. 20 681 семей (глав семей) и 941 вдов и калек – в Орхейском, Сорокском, Греченском, Хотинском цинутах и в Пруто-Днестровской части Черновицкого цинута, то есть речь идет о 104 346 душах обоего пола; П. Г. Дмитриев же исчисляет, путем применения научно обоснованных методов, общее количество проживавшего здесь населения (включая и территории Кодрского и Ясского цинутов, по которым данные за 1774 г. отсутствуют) в 144 685 чел. [90] (в том же году).

По крайнем мере, несложно заключить, что из охваченного переписью населения 1774 г. городское составляло около 4,8 %.

Однако П. Г. Дмитриев исчисляет общее количество населения в рассматриваемом регионе, исходя из имеющейся, доказанной на основе документальных данных предпосылки, что в целом по цинутам наличествовало достаточно большое количество сельских жителей из состава податных категорий, недоучтенное в 1774 г. (и в еще большей мере в 1772-1773 гг.). Дело в том, что значительная часть этих жителей стремилась уклониться от уплаты податей и, следовательно, от переписи – ведь она носила в первую очередь фискальный характер. Стремились утаить реальное количество податного населения и бояре, и агенты фискальных органов, с целью присвоения в свою собственную пользу податей, взимаемых с недоучтенной части жителей. В силу этого недоучет населения в сельской местности был действительно достаточно велик. Неподатные же категории княжества – боярство, черное духовенство, работники фиска и т. п., согласно различным источникам, в ту эпоху были не очень многочисленны [91].

Однако в городах недоучет представителей податных категорий не мог быть таким значительным, поскольку их жители находились в буквальном смысле слова «на виду». Недоучтенными здесь оставались в основном жители из состава неподатных категорий населения княжества – служащие административных аппаратов местных управителей, сами управители, члены их семей и т. п., которые, как уже упоминалось, не отличались особой многочисленностью. Вместе с ними население семи вышеозначенных городов в 1774 г. вряд ли могло превышать 6 200 чел., или 4,3 % из 144 685 чел. общего населения молдавских цинутов Пруто-Днестровского междуречья, исчисленных П. Г. Дмитриевым.

Кроме вышеозначенного следует также отметить, что из семи населенных пунктов, расположенных в рассматриваемом нами регионе и пользовавшихся во второй половине XVIII в. муниципальным статусом, большинство из них (четыре) находилось в северной части Пруто-Днестровского междуречья. Южнее, в силу упоминавшихся выше причин внешнего происхождения, обстановка не благоприятствовала развитию урбанизационных процессов. В центральной части междуречья располагалось два города – Кишинев и Оргеев, а в южных цинутах – всего один, то есть Гречены (не считая рурализировавшегося к тому времени населенного пункта Лапушна). Однако и этот городок, судя по данным, содержащимся в источниках, подвергался процессам рурализации (с точки зрения его значения как местного торгового центра и некоторого сокращения проживавшего в нем населения), тем самым, в определенной мере, утрачивая свой муниципальный статус.

Примечания:

1. Lungu V. Despre olatul Hotinului (1715-1806) // Cercetări istorice, anul V-VII (1929-1931). Iaşi, 1932. Р 255.

2. Молдавия в эпоху феодализма (МЭФ). Т. VII. Ч. 2. Кишинев, 1975. С. 415.

3. Там же. С. 433.

4. МЭФ. Т. VII, Ч. 1. С. 368.

5. МЭФ. Т. VII, Ч. 2. С .179.

6. МЭФ. Т. VII, Ч. 1. С. 364, 368.

7. МЭФ. Т. VII, Ч. 1. С. 159; Ч. 2. С. 217.

8. МЭФ. Т. VII, Ч. 2. С. 216.

9. Там же. С. 494.

10. МЭФ. Т. VII, Ч. 1. С. 48.

11. Дмитриев П. Г. Народонаселение Молдавии. Кишинев, 1973. С. 33, 85-88.

12. Documente turceşti privind istoria României. Vol. I. Bucureşti, 1976. Р. 270-285; Călători străini despre ţările române. Vol. V. Bucureşti, 1973. Р. 447-448.

13. Năstase Gh. «Hotarul lui Halil paşa» şi «cele 2 ceasuri» // Buletinul societăţii regale române de geografie. Vol. L, 1931. Chişinău, 1932. Р. 208-214.

14. Cronica Ghiculeştilor. Istoria Moldovei (1695-1754). Bucureşti, 1965. Р. 277; Guboglu M. Cercetările în arhivele de peste hotare. Turcia // Revista arhivelor, 1976, nr. 4. Р. 444; Documente privind istoria României (DIR). Veac. XVI. A. Moldova. Vol. IV (1601-1605). Bucureşti, 1952. Р. 5.

15. Hurmuzaki E. Documente privitoare la istoria românilor. Vol. I-1. Bucureşti, 1898. Р. 428, art. 5; Арш Т., Виноградов В. Н., Достян И. С., Наумов Е. П. Балканы в международной жизни Европы (XV – начало XX вв.) // Вопросы истории, № 4, 1981. С. 32.

16. D.I.R. Veac. XIV-XV. A. Moldova. Vol. I. Р. 270.

17. Năstase Gh. Указ. соч. С. 178-192.

18. D.I.R. Veac. XIV-XV. A. Moldova. Vol. I. Р. 131 (1436); Documenta Romaniae Historica. A. Moldova. Vol. II. Bucureşti, 1976. Р. 187 (1466).

19. Cronica Ghiculeştilor. Р. 231.

20. Ghibănescu Gh. Hrisov din 1754 // Arhiva. nr. 5-6. Iaşi, 1897. Р. 364.

21. Neculce I. Cronicile României. T. II. Bucureşti, 1874. Р. 138-139.

22. Cronica Ghiculeştilor. Р. 297-303; 327-337; Pseudo-Amiras, Cronica anonimă a Moldovei 1661-1729. Bucureşti, 1975. Р. 139, 150-155, Neculce Ion. Cronicile României. Vol. II. Bucureşti, 1872. Р. 366-368.

23. Chirtoagă I. Din istoria Moldovei de sud-est până în anii ‘30 ai sec. al XIX-lea. Chişinău, 1999. Р. 115.

24. Российский Государственный Военно-Исторический Архив (РГАДА). Фонд ВУА. Д. 1847. Л. 38-39.

25. МЭФ. Т. VII. Ч. 1. С. 48, 159-160.

26. МЭФ. Т. VII. Ч. 2. С. 217.

27. Năstase Gh. Р.189-191.

28. Архив Внешней Политики Российской империи (АВПРИ). Фонд 112. Оп.1. «Дела Едисанских, Ембулуцких и других татар»; Д. 1, 1761. Л.1, 1 об., 2.

29. Neculce I. Letopiseţul ţării Moldovei. Bucureşti, 1960. Р 179-180; В 1711 г. ногайцы «въехали со своими стадами до окрестностей Ясс и производили многие обиды и вред и напасти жителям». Neculce I. Cronicile României. Vol. II. Р. 132.

30. Cronica Ghculeştilor. Р 425.

31. МЭФ. Т. VII. Ч. 2. С .446-447.

32. Năstase Gh. Р 186.

33. Cogălniceanu Enache. Cronicile României. Vol. III. Bucureşti, 1874. Р. 238.

34. Iorga N. Studii şi documente cu privire la istoria românilor. Bucureşti, 1901. XXII. Р 10, XXIV. Р 97.

35. МЭФ. Т. VII. Ч. 1. С. 161.

36. Там же. С. 95.

37. МЭФ. Т. VII. Ч. 2. С. 433.

38. Там же. Ч. 1. С. 85; Ч. 2. С. 415.

39. Урланис Б. Ц. Рост населения в Европе. Москва, 1941. С. 166; Nicolau V. Priviri asupra vechei organizări administrative a Moldovei. Bîrlad, 1913. Р 302.

40. МЭФ. Т. VII. Ч. 1, 2. Кишинев, 1975.

41. См.: МЭФ. Т. VII. Ч. 1. С. 24, 117, 161.

42. МЭФ. Т. VII. Ч. 1. С. 95.

43. Дмитриев П. Г. Народонаселение Молдавии. Кишинев, 1973. С. 57.

44. Клокман Ю. Р Фельдмаршал Румянцев в период русско-турецкой войны 1768-1774 годов. Москва, 1951.
С.92-101; Котенко И. А. Из истории освободительного движения в Молдавии в период русско-турецкой войны 1768-1774 гг. // Ученые записки Тираспольского госпединститута. Кишинев, 1957. С. 33, 46; Cronici turceşti privind ţările române. Vol. III. Bucureşti, 1980. Р 316-319.

45. МЭФ. Т. VII. Ч. 2. С. 433-435.

46. Там же. Ч. 1. Введение. С. 19-20.

47. Злэтул, сырбул. Там же. Ч. 2. С. 462.

48. Попа Костандин, грек. Там же. С. 435; Георге Булгарь. Там же. С. 175.

49. Фодор Лехун. Там же. Ч. 1. С. 426; Яни Кобылинский, ляху. Там же. С. 422; Васылий сын Леху. Там же. С. 429; Иван Мазуру. Там же. С. 436.

50. Сымион, рус. Там же. Ч. 2. С. 438; Михай, русул; Иван; русул; Думитру, русул. Там же. С. 467.

51. Васыле, кэсапу. Там же. С. 415.

52. Антон Хуцул. Там же. Ч. 1. С. 419; Васыле Хуцуляк. Там же. С. 428; Штефан Уцул. Там же. Ч. 2. С. 172.

53. Гаврил, русин; Юре, руснак. Там же. Ч. 2. С. 149; Васылий Питхырняк. Там же. Ч. 1. С. 413.

54. Николай Бошняга. Там же. Ч. 2. С. 430.

55. Думитру Туркул. Там же. С. 433; Григоре Тэтарул. Там же. С. 176; Андрей, липканул. Там же. С. 171; Тэнасе, арману. Там же. С. 165.

56. МЭФ. Т. VII. Ч. 2. С. 433-435.

57. См. напр. МЭФ. Т. VIII. Ч. 2. С. 248-255; Т. VII. Ч. 1. С. 19.

58. МЭФ. Т. VII. Ч. 2. С. 424.

59. Там же. С. 433.

60. Там же. С. 459.

61. МЭФ. Т. VII. Ч. 1, предисловие. С. 20.

62. Там же. С. 19.

63. Зеленчук В. С. Население Бессарабии и Поднестровья в XIX в. Кишинев, 1979. С. 231-234.

64. МЭФ. Т. VII. Ч. 1. С. 85.

65. Там же. Ч. 2. С. 415-416.

66. D.I.R. Veac. XVI. A. Moldova. Vol. I. Р. 380.

67. АВПРИ. Фонд 89. Оп. 1. Д. 7, 1738-1739. Л. 36, 44 (рапорт от 10 января 1739 г.).

68. Cronici turceşti. Vol. III. Р. 308; Hurmuzaki E. Supl. I-1. Р. 797-801.

69. Дружинина Е. И. Кючук-Кайнарджийский мир 1774 г. Москва, 1955; Вельяминов-Зернов В. В., Материалы для истории Крымского ханства. С-Петербург, 1864.

70. МЭФ. Т. VII. Ч. 1. С. 97.

71. Там же. Ч. 2. С. 446-447.

72. Там же. Ч. 1. С. 164.

73. Там же. Ч. 1. С. 368.

74. Peyssonel, Charles de Letters a M. de Marquis de D., contenent quelques observations sur les Memoires qui out paru le nom de M.le Baron de Tott. Amsterdam, 1785. Р. 21-23.

75. МЭФ. Т. VII. Ч. 1. С. 166.

76. Там же. С. 364.

77. Зеленчук В. С. Население Бессарабии и Поднестровья в XIX в. С. 228-229.

78. МЭФ. Т. VII. Ч. 1. С. 163.

79. Там же. С. 368.

80. Lungu V. Despre olatul Hotinului (1715-1806). Cercetări istorice, anul V-VII (1929-1931). Iaşi, 1932. Р 255.

81. Uricarul Aсsinte. Cronicile României. Vol. II. Р. 161.

82. Arhiva românească. Iaşi, 1860. Р. 223-224.

83. Российский Государственный Военно-Исторический Архив (РГВИА). Фонд ВУА. Д. 1881. Л. 29.

84. МЭФ. Т. VII. Ч. 1. С. 140-149; Ч. 2. С. 112-183.

85. Там же. Ч. 1. С. 140.

86. Там же. Ч. 2. С. 179.181.

87. Там же. Ч. 1. С. 159.

88. Там же. Ч. 2. С. 217.

89. Новосельский А. А. Социально-экономический строй России // История СССР. Т. I. Москва, 1956. С. 331-332.

90. Дмитриев П. Г. Указ. соч. С. 68-88.

91. Российский Государственный Архив Древних Актов (РГАДА). Фонд 171. Л. 24-31 об.; Tomescu C. N. Catagrafia numerică din Moldova, Valahia şi Basarabia din 1810. Chişinău, 1927. Р. 54, 57.

Д. И. ХАЙДАРЛЫ

Revista de Etnologie şi Culturologie, №2, 2007.

Anunțuri

2 gânduri despre „ГОРОДА В МОЛДАВИИ МЕЖДУ ДНЕСТРОМ И ПРУТОМ В 18 ВЕКЕ: ЧИСЛЕННОСТЬ И ЭТНИЧЕСКИЙ СОСТАВ НАСЕЛЕНИЯ

  1. y.obidin, ți-am mai cerut odată mailul, dar n-am reușit să-ți scriu atunci și acum nu-l mai găsesc. Te rog să-mi dai din nou adresa de mail.

Lasă un răspuns

Completează mai jos detaliile tale sau dă clic pe un icon pentru a te autentifica:

Logo WordPress.com

Comentezi folosind contul tău WordPress.com. Dezautentificare / Schimbă )

Poză Twitter

Comentezi folosind contul tău Twitter. Dezautentificare / Schimbă )

Fotografie Facebook

Comentezi folosind contul tău Facebook. Dezautentificare / Schimbă )

Fotografie Google+

Comentezi folosind contul tău Google+. Dezautentificare / Schimbă )

Conectare la %s