РУМЫНСКИЕ ОККУПАНТЫ НА СОВЕТСКОЙ ЗЕМЛЕ ВО ВРЕМЯ ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ: ВОСПОМИНАНИЯ ОЧЕВИДЦЕВ. ЧАСТЬ 5

ЧАСТЬ 1

ЧАСТЬ 2

ЧАСТЬ 3

ЧАСТЬ 4

1. Гавриш Григорий Васильевич
46d7ae2671b4d5b8d171f1e784ddd91d
(Родился 7 мая 1925 года в селе Семикозовка Беловодского районе Луганской области)

[…]

Когда наши войска ушли из Одессы, то лишь через три дня в город с большой опаской вошли румыны. Вскоре после этого всех евреев собрали, повели в район 2-ой заставы и по слухам их всех там уничтожили… И меня, кстати, однажды тоже чуть за еврея не приняли. Ведь людей прямо на улицах останавливали и проверяли. А я в то время мало того, что был чернявый и смуглый, так еще и сильно оброс и с длинными волосами действительно напоминал еврея. И вот как-то раз меня на улице остановил румынский солдатик: «Jidanul!» – «Нет, говорю, – я не еврей!» А он уперся: «Jidanul!» Хорошо у меня в кармане случайно оказалась опасная бритва, я ему отдал ее, а он был и рад, что у меня нашлось, чем откупиться. Ведь рядовые румынские солдаты – это были полуголодные, полунищие люди… Я же лично видел, что румынские солдаты зачастую брились так. Разбивали определенным образом бутылку, чтобы осколки получались с острыми краями и скребли себя ими… Так что эта бритва для него была настоящим богатством. Еще мне приходилось видеть какой суп румыны получали на обед – полужидкий, в котором фасолина гонялась за фасолиной… Так что вы не думайте, будто это была неопасная ситуация. Еще какая опасная, ведь румыны расстреливали людей не хуже немцев. Я сам однажды был свидетелем, как на нашей улице, в сторону парка «имени Иванова», как раз там, где трамвайная остановка на углу улицы Мельницкой, привезли три грузовые машины заложников. Ведь вы должны знать, что если кого-то из оккупантов убивали, то в отместку они расстреливали определенное количество заложников… Прямо на улицах хватали кого попало, располагали этих несчастных людей в школах, и если что… В общем, территорию оцепили, заложников построили, установили пулемет, и один из румын начал их расстреливать… Это все случилось прямо у меня на глазах …

А возле Комсомольской улицы стояла виселица, на которой почти всегда кто-то висел… Так что хоть и считается, что Одесса была румынской, но не нужно думать, что там был курорт. Поверьте, румыны очень строго и рьяно выполняли все указания немцев. Кстати, столько лет уже прошло, а я до сих пор помню фамилию румынского примара Одессы – Пынтя.

Был еще случай, когда немцы отобрали у меня два металлических ведра. Чтобы как-то выжить, одно время мне пришлось помогать знакомым, которые пекли на продажу пончики, пирожки, что-то еще. Водопровод не работал, и я пошел к колодцу. Набрал воды, иду обратно, мне навстречу немец. Отобрал ведра и приказывает: «Гевек!» – «Уходи!» И что я мог сделать? Плюнуть ему в лицо, чтобы меня расстреляли?! А идти за ним и ждать пока ведра освободятся, я не решился.

Еще помню, что немцы, на улице Пирогова, там, где находилось здание штаба Одесского военного округа, в домах снимали в квартирах паркет, упаковывали и отправляли его в Германию. Именно поэтому потом многие жилые дома и остались без полов. Причем, это именно немцы делали, а не румыны.

А вы сами как выживали, чем занимались во время оккупации?

Всем чем угодно. И помогал чем возможно, и приторговывал чем-то по мелочи. Например, я сигареты, в основном, продавал. Немецкие солдаты продавали свои сигареты, естественно у них покупали чуть дешевле, а продавали чуть дороже, и на пачке зарабатывали аж две сигареты.

А взрослые занимались кто чем, в общем, как сейчас говорят, крутились. Мама, например, шила, а кто-то стал делать мыло, кто-то его продавал, кто-то перешивал старую одежду и переделывал потрепанный ширпотреб, и все это продавали в основном румынам.

Помню, как сразу после прихода румын ходили на окрестные колхозные поля, выкапывали остатки лука, моркови, картошки и на первых порах это здорово нас поддержало. Но как таковой работы не было всю оккупацию. К тому же я был без специальности, в чужом городе, почти без знакомых и друзей, а ведь люди всегда и везде стараются помогать, прежде всего, близким и знакомым.

А разве на какие-то работы румыны вас не привлекали?

Нет, на них румыны брали более взрослых мужчин, а я и сейчас не великан, а уж в то время был совсем еше пацан, фактически ребенок.

Среди одесситов были такие, кто в это время процветал и фактически был рад приходу оккупантов?

А как без них?! Такой народ есть всегда и везде. Но разве эти люди дружат с теми, кто торгует сигаретами? У них была своя компания, а у нас своя. Но в центре города жизнь кипела, и рестораны работали, и девочки с оккупантами гуляли, правда, только до наступления комендантского часа. Кто-то их осуждал, другие смотрели на это сквозь пальцы. А я два с половиной года оккупации жил самой обыкновенной жизнью. В самом обычном одесском дворе, со всеми его приятностями и неприятностями. Кстати, в сериале «Ликвидация» очень хорошо показана бытовая одесская обстановка того времени. И, как и у всех у меня в то время была всего одна забота – выжить! И желательно при этом не чистить сапоги оккупантам…

Среди ваших знакомых не было таких, кто добровольно стал бы сотрудничать с оккупантами?

Я же не коренной одессит, поэтому мало кого знал. Но, например, в нашем доме жила дочка Мизикевича (Павел Петрович Мизикевич (1886-1919) – рабочий Одесских железнодорожных мастерских (ныне производственное объединение тяжелого краностроения имени Январского восстания). Активный участник революции 1905-1907 гг., борьбы за установление Советской власти в Одессе. Был одним из организаторов в городе Красной гвардии. С 1912 по 1919 год жил на улице, которая носит его имя, о чем напоминает мемориальная доска, установленная на доме №27 – прим.Н.Ч.), которая была замужем за этническим немцем. И когда Одесса еще была в осаде, он гордо ходил с наганом и с шашкой, но во время оккупации вдруг завербовался к немцам, а потом вообще куда-то пропал и больше мы его не видели. Ну и помню, что одна женщина из нашего двора жила с румынским сержантом, который служил завскладом что ли, но я думаю, что это не самое серьезное преступление.

Вы упомянули сериал «Ликвидация» и мне хотелось бы узнать, насколько велика была преступность во время оккупации? Вы, например, не боялись, что у вас могут отнять товар, которым приходилось торговать?

Мы больше боялись, что отнимут немцы или румыны, а не свои. И что значит боялись?! Конечно, боялись, потому что время было такое, что и просто по городу ходить было страшно, не говоря уже о том, что запросто могли схватить в заложники. Мало того что могли расстрелять в любой момент, так их ведь там даже не кормили. Но природа человека такова, что вечно он бояться не может. Поэтому и своими делами занимались, и по городу ходили и даже на море. На Ланжерон или на дикие пляжи. Там везде стояли посты, но на море пропускали без проблем. Правда, всю оккупацию действовал комендантский час и с девяти часов вечера по улице мог ходить только патруль. […]
http://iremember.ru/memoirs/svyazisti/gavrish-grigoriy-vasilevich/

2. Винер Аркадий Владимирович
b6d35c4c6ee6eb0cbdc007d522d15461
(Родился 18/6/1925 года в местечке Шаргород Винницкой области.)

[…]

Рассказы беженцев о том, что немцы хуже самых жестоких зверей, некоторые из жителей воспринимали как часть официальной советской пропаганды, которую люди постарше нас считали изначально лживой. Само появление немцев в Шаргороде было как гром среди ясного неба. Я с товарищами сидел на балкончике в доме Менделя Авербуха, и тут мы видим, как к Шаргороду медленно движется колонна немецких мотоциклистов.

Но наше потрясение было еще сильнее от того, что навстречу немцам с хлебом -солью пошла толпа местных украинцев во главе с начальником планового отдела райисполкома Драчинским, кавалером ордена Красного Знамени за героизм в Гражданскую Войну…

Позже, уже в подполье, мы узнали, что Драчинский остался в немецком тылу по заданию обкома партии, для организации сопротивления, подпольно -партизанского движения. Так этот Драчинский по своей инициативе предал подполье, он выдал немцам всех людей, оставленных для работы в подполье, все явки, пароли, тайные склады с оружием не только в Шаргороде, но и еще в ряде районов Винницкой области, и тем самым обрек на расстрел сотни верных своей Советской Родине патриотов. За свою измену Драчинский получил от немцев должность, стал главой управы Шаргородского района. Но в 1943 году подпольщики выполнили приказ партизанского руководства, которое приговорило изменника к расстрелу, и предатель Драчинский был застрелен подпольной группой „окруженца” лейтенанта Степанова.

Первые дни по городку спокойно разгуливали немецкие солдаты, затем на запад, через нас, погнали многотысячные колонны пленных красноармейцев, а еще через неделю в Шаргороде появились десять эсэсовцев и немецкие чиновники, несколько человек в сопровождении румынской жандармерии. Была организована местная полиция из предателей – украинцев, в ней было человек двадцать во главе с предателем Саввой Богацким, которому особо рьяно помогали бывший шофер Кохановский и полицай Люблинский, а на выезде из город разместился румынский жандармский пост с гарнизоном из двенадцати человек во главе с рыжим детиной двухметрового роста по фамилии Лаци.

Первым делом все еврейские дома пометили шестиконечными звездами. Полиция и жандармы занялись организацией гетто, уже осенью евреев выгнали с центральных улиц Шаргорода и всех сконцентрировали в маленьком районе, отведенном под гетто, район улиц Ленина и Карла Маркса, там хата лепилась к хате. Был вывешен приказ, в которым указывались места, где евреям запрещалось появляться, и всех евреев обязали носить на одежде опознавательные метки – белые повязки с шестиконечной звездой ( затем заставили носить желтую нашивку на одежде, на левой стороне груди). Гетто огородили проволокой, а на мостах и на дорогах были выставлены посты из полицаев, а вскоре было объявлено о полном запрете евреям, покидать границы гетто. Только рабочие команды под конвоем могли выйти из – за колючей проволоки.

Новые оккупационные власти предупредили, что если жители гетто буду пойманы за пределами Шаргорода – расстрел на месте. На гетто была наложена огромная денежная контрибуция. Сначала в гетто были согнаны 2.000 местных евреев, но в октябре – ноябре сорок первого года в Шаргород пригнали еще 5.000 депортированных румынских евреев из Буковины, Бессарабии, Сучавы, Кымпелунга и Дорохойского уезда Румынии.

По приказу румынской администрации в гетто была создана община с самоуправлением, которое возглавил доктор Меир Тейх, бывший предводитель еврейской общины в румынском городе Сучава. Была создана еврейская полиция гетто из 15 буковинских евреев, которой руководил тучный адвокат Бруно Занд. Из наших шаргородцев в этой полиции оказался только Семен Винницкий, направленный туда по заданию подпольного комитета.

Г.К. – Шаргород осенью 1941 года был передан немцами в „Зону румынской администрации”, как и все остальные земли, вошедшие в состав „Транснистрии”, территории между Днестром и Бугом.

До начала 1942 года румыны вместе с немецким „айнзатцгруппами” действующими на территории СССР уничтожили 360.000 евреев в Бессарабии, на Буковине, на территории Одесской области, и только некоторые гетто, находившиеся на территории Винницкой области не были ликвидированы в первый год оккупации во время массовых расстрелов еврейского гражданского населения. Среди них гетто в Шаргороде, в Бершади и в Могилев -Подольском, где узников не расстреливали в массовых акциях уничтожения, а до смерти морили голодом, холодом, где люди гибли от эпидемий и непосильного каторжного труда в „рабочих лагерях”.

Как люди выживали в Шаргородском гетто?

А.В. – Я вас хочу поправить. Гетто находившиеся в южных районах Винницкой области, как и все другие, подлежали обязательной ликвидации, сюда специально депортировали румынских евреев, чтобы уничтожить их вместе с „советскими евреями”. Но в январе 1942 года Антонеску отдал приказ остановить расстрелы, и причины этого приказа сейчас трактуют по разному, некоторые говорят что руководитель „Еврейского комитета Румынии” смог убедить Антонеску, что евреи ему будут нужны в качестве „рабочей силы”.

Мнение о том, что румыны относились к евреям более лояльно, чем немцы, я считаю ошибочным, пример, как румыны осенью 1941 года за один день в Одессе повесили 5.000 евреев говорит о том, что они были такими же зверьми и палачами, как и немцы. Румыны тысячами расстреливали евреев в Бессарабии, а когда началась депортация румынских и буковинских евреев в Транснистрию, то все дороги были завалены еврейскими трупами.

Но как бы то ни было, на территории именно Транснистрии погибло 150.000 тысяч ” местных” советских евреев и 90.000 евреев депортированных из Румынии.

Расстрелы евреев продолжались и в 1942-1943 годах, вплоть до самого прихода Красной Армии, просто в северной части Транснистрии, на территории трех районов Винницкой области, евреев расстреливали небольшими группами, и с конца сорок второго года, уже не было внезапных массовых акций, когда зондеркоманды вместе с полицаями окружали очередное гетто и истребляли всех до единого. Все зависело в какое гетто ты попал, например, возьмем нашу область, попавшую в румынскую зону оккупации: евреев Винницы, Бара, Хмельника, Браилова, Ладыжина и во многих других местах зондеркоманды истребили до последнего человека, а в Бершади, Тульчине, Могилев -Подольском и в Шаргороде в гетто выжило от 20 до 50 % процентов узников… Их просто не успели уничтожить.

Трудоспособных мужчин вылавливали и отправляли в румынские рабочие концлагеря, где большинство погибло от голода и расстрелов, а иной раз могли собрать „рабочую команду” в 3.000 человек, и передать ее немцам, для строительства укреплений и дорог, и из этих команд почти никто не выжил, спаслись от смерти только те, кто решился на побег и не был пойман. Многочисленные „рабочие” лагеря работали как конвейер смерти: Печора, Трихаты, Варваровка, Тульчинские торфоразработки, Бершадские каменоломни, Вапнярка, Мостовое, лагеря в Николаеве, Сказинцах, Гайсине и во многих других местах – являлись адом, в которых евреев уничтожали голодом, побоями, расстрелами…

Что происходило конкретно в Шаргородском гетто?

В каждую хату набили по тридцать человек, из за такой скученности, повального голода и отсутствия нормальной питьевой воды зимой в гетто началась эпидемия тифа, которая унесла жизни полутора тысяч человек. В гетто было 27 докторов, почти все депортированные из Румынии, во время эпидемии заразились тифом 23 врача и 12 из них умерло…

Летом сорок второго года в гетто пригнали еще тысячу евреев из окрестностей и в гетто также искали спасения евреи, бежавшие от массовых расстрелов из „немецкой зоны оккупации”.

По приказу румынской администрации мизерную пайку хлеба давали только тем, кто находился в рабочих командах, остальные были обречены на голодную смерть.

Выручало то, что румынские жандармы, невзирая на свой садизм и жестокость, оказались поголовно, насквозь, вдоль и поперек, продажными и алчными, за деньги и золото они были готовы на все, и совет общины Шаргорода, подкупив румын, смог обеспечить доставку продовольствия в гетто, где со временем была организована пекарня, столовая для неимущих, которая помогала людям выжить. В детском доме при гетто собрали почти двести сирот. Действенную помощь гетто продовольствием смог оказать и Комитет румынских евреев из Бухареста… Несколько раз над гетто нависала опасность полной ликвидации, но доктор Меир Тейх смог за золото сделать так, что подкупленная румынская администрация „завернула” немецкую зондеркоманду назад, под предлогом, что в гетто эпидемия сыпного тифа, „не дай Бог вы, немцы, от этих жиданов заразитесь во время акции”.

В апреле 1942 года в Шаргород прибыла очередная зондеркоманда, и тогда Тейх дал взятку румынскому коменданту, претору Динделегану, и тот, набравшись смелости и наглости, проявил характер, не дал немцам разрешение провести акцию, на территории находившейся под румынским управлением. Но сам этот румынский претор ( руководитель администрации) постоянно приходил в гетто издеваться над евреями, избивал плеткой или дубиной всех, кто попадался ему на дороге… Весной 1944 года, перед самым приходом Красной Армии, к Шаргородскому гетто на машинах пытался проехать полицейский батальон, сформированный из украинских карателей и немцев – колонистов, имевший приказа ликвидировать всех оставшихся в гетто евреев, но машины карателей застряли в непролазной весенней грязи, и таким образом, благодаря распутице, люди остались в живых …

Как я уже сказал, выход за пределы гетто был запрещен, за малейшую провинность румыны и полицаи наказывали побоями, 25 ударов шомполом было самой „гуманной мерой наказания”. Вечером все в гетто прятались по хатам, поскольку по ночам в гетто врывались немцы, грабили евреев, забирали красивых девушек и уводили с собой, на растерзание. Начиная с сорок третьего года все трудоспособное мужское население стали угонять в рабочие концентрационные лагеря: в „Печорский лагерь”, где узники быстро умирали от жуткого голода, или в лагерь Трихаты, в котором евреев ежедневно расстреливали эсэсовцы из охраны. Мне довелось попасть в оба этих лагеря и сбежать из них. Полицаи постоянно проводили в гетто массовые облавы, чтобы набрать нужное количество молодых мужчин для отправки в лагерь. Любой пойманный за пределами Шаргорода подлежал расстрелу на месте, но от отчаяния и голода многие узники пытались бежать из „рабочих лагерей” назад в свое гетто, и мало кому везло.

На моей памяти румынские жандармы несколько раз ловили на шаргородской дороге евреев, и безжалостно их убивали, в марте 1942 года убили шестерых „буковинских” евреев из нашего гетто, в 1943 году погибла группа беглецов с тульчинских торфоразработок из 13 человек, и среди них было трое шаргородцев. Румыны убивали евреев по всей Транснистрии, с первого дня оккупации и до последнего.

Г.К. – А как из этих концлагерей Вам удалось сбежать?

А.В. – Лагерь Печора находился в Шпиковском районе Винницкой области и считался рабочим, сюда свозили узников из различных гетто: из Тульчина, Могилев- Подольского, Тростянца и других, в этом лагере фактически не кормили, оставляли подыхать от голода. Туда я попал после того как меня схватили в облаве. На работу в Печоре мою команду гоняли в карьер, и уже через несколько дней я понял, что если отсюда не убегу, то быстро „отдам концы”. Это была жуткая каторга, на всех там ждала медленная смерть. Вечером нас вели назад в лагерь, колонна шла по мосту, а в это время лил сильный холодный дождь, настоящий ливень. Конвоиры из -за ливня плохо видели всю колонну, я решил рискнуть, была – не была, юркнул под край моста и затаился, и узники прошли дальше, никто из полицаев не заметил побега. Четверо суток я бродил по лесам, пробираясь домой к Шаргороду, пока не добрался до Слободы, украинской части местечка, где первые два дня прятался у украинца Головко, а потом еще четверо суток скрывался у сапожника Сандо, который был другом моего отца. Украинцы помнили, как мой отец оказался снимать крест с церкви, и нашей семье некоторые помогали в оккупацию. Даже в гетто нам несколько раз тайком подбрасывали полмешка картошки или немного муки…

Но меня „замели” в очередную облаву и отправили в концлагерь Трихаты, что находился в Варваровском районе Николаевской области. Здесь был устроен рабочий лагерь для евреев, где находилось несколько тысяч человек, собранных из разных гетто, ( в основном из Бессарабии), и это гиблое место было намного страшнее Печоры. Узники лагеря строили мост на быках через Южный Буг и оборонительные укрепления на берегу реки. Длина моста была 1.400 метров, рабочий день на этой каторге длился по 15-16 часов, в день на пропитание узникам давали по 200 грамм хлеба и по миске пустой баланды.

Внутренняя охрана и конвой были немецкими, солдаты войск СС, что не позволяло надеяться на малейшую жалость по отношению к измученным, голодным узникам, и было еще второе, внешнее кольцо охраны, составленное из румын.. Потом сюда пригнали новые рабочие команды – из лагеря военнопленных. Рядом находился еще один лагерь – Варваровка, заключенные которого, под охраной „власовцев”, строили речной порт. Если кто-то терял силы и не мог уже выполнять норму, того немцы расстреливали или просто сбрасывали с моста, зная, что обессиленный голодом обязательно потонет…Часто стреляли без предупреждения, убивали без причины… Работаешь на берегу, и мимо тебя по Бугу плывут трупы застреленных евреев.

Утром, после подъема, нам давали только миску баланды без хлеба, а потом целый день мы таскали тяжелые бревна, 8-12 метров в длину. Немцы – садисты измывались на нами, иногда устраивали „представление”, и тех, кто уже не мог работать, вешали десятками.

Но не судьба мне была там помереть. Один немец в железнодорожной форме, фамилия его была Агедорн, родом он был из Силезии, на автодрезине ежедневно ездил в Николаев по ветке – узкоколейке, привозил на строительство продукты и материалы. Я как-то попал к нему в грузчики, и он, взял меня к себе „на постоянную работу”, ему понравилось, что я знаю немецкий язык.

По его указанию меня перевели в барак „специалистов”. Я нашел еще четверых товарищей, готовых на побег: трое были бессарабскими евреями, а четвертый оказался из Польши, его фамилия была Вольф, и в свое время он служил офицером в польской армии, имел чин поручика. Бежали мы на дрезине, проехали тридцать километров в сторону Одессы, а дальше пробирались пешком, шли только по ночам, спали на земле, ведь было еще тепло, стоял сентябрь.

Потом бессарабцы ушли на Раздельную, а мы вдвоем с Вольфом продолжили свой путь, надеялись добраться до Шаргорода. Но негде было взять еду, и в один раз, Вольф, доведенный голодом до отчаяния, решился на риск, зайти в село и попросить у крестьян хлеба.

Я его отговаривал, а он меня не послушал. Его сразу выдали полицаям, он пытался бежать, но уже за селом его поймали два полицая и застрелили. Я находился от этого места в 150 метрах и видел, как погиб Вольф. Я смог дойти до Шаргорода, где меня укрыли наши подпольщики.

В конце сорок третьего года выживших узников лагеря в Трихатах румыны собрали в рабочий батальон, переодели в свои зеленые шинели, и когда весной этот строительный рабочий батальон под Балтой был „пленен” наступающей Красной Армией, то с ними долго разбираться не стали. Передали в СМЕРШ, а там разговор был короткий – до войны был советским гражданином? – был, … румынскую форму одел? – одел…, получай срок „за помощь и пособничество врагу”, и многим дали без разбирательства по 10 лет лагерей. Среди них было несколько бедолаг из нашего шаргородского гетто, из одного концлагеря, немецко-румынского, они попали в другой – „сталинский”. Вот она, насмешка судьбы… […]
http://iremember.ru/memoirs/pekhotintsi/viner-arkadiy-vladimirovich/

3. Вакаров Константин Александрович
(Родился 6 мая 1924 года в Кишиневе)

[…]

Так что после Сталинградской битвы мы и сами удивлялись, как же мы выстояли и остались живы… Зато погибших немцев и румын было столько, что из них вилами складывали огромные поленницы… Их было столько, что встал вопрос, а куда девать их тела? Вначале их просто вилами топили в прорубях, но слава богу, что нашелся какой-то умный человек, который предупредил, что если это дело срочно не прекратить, то произойдет, как сейчас говорят экологическая катастрофа. И топить трупы фашистов в Волге запретили категорически. Тогда ими стали набивать целые овраги, а стенки подрывали.

А сколько было пленных… Я ведь, кстати, тоже внес свой посильный вклад в этом вопросе.

Расскажите, пожалуйста, об этом.

Во время Сталинградской битвы не только немцы, но и мы вели усиленную агитацию войск противника. А у меня же в документах было записано, что я владею румынским языком, и в штабе нашей дивизии посчитали, что нужно меня привлечь. Вызвали в политотдел: „Перед нами стоят две румынские дивизии, и мы хотим, чтобы вы обратились к солдатам. Пусть они проснутся и поймут, что из кольца никто не вырвется”. И особенно запомнилось, что в столовой при политотделе я за все время пребывания в Сталинграде впервые нормально поел.

Какой-то капитан, который говорил по-румынски еще лучше меня, проверил, насколько хорошо я знаю язык, и дал добро. Отвезли меня на машине к передовой, и там я по громкоговорителю выступил несколько раз. Что говорил? Как меня и научили, старался обращаться к солдатам как к простым людям: „Дома вас ждут родители, жены, дети! И разве они хотят, чтобы вы погибли, воюя за Гитлера?! Сдавайтесь пока не поздно!” И часа в два ночи меня в землянке разбудили: „Ступай, там твои пришли”. Пошел в штабную землянку, а там сидят трое румын. Оказались простые люди, работяги: один крестьянин, сапожник и еще кто-то. Помню, на допросе они рассказали, что на передовой так настрадались, что солдаты и офицеры сильно сблизились. Теперь офицеры даже не гнушались закуривать вместе с солдатами, что раньше в румынской армии считалось просто немыслимым.

А вам случайно не пришлось видеть случаи жестокого обращения с пленными?

Нет, я жестокого отношения к пленным не видел. Может, кто-то и хотел отомстить, и наверняка были такие случаи, но лично я такого не видел ни разу. Но вот возьмите меня, например. Вы же знаете, что румыны ни за что убили моего брата, и там под Сталинградом я вполне мог бы отомстить за него. Ведь, сколько там было пленных, тысячи и тысячи, но я как на них смотрел, то ничего кроме жалости они у меня не вызывали. Обмороженные, грязные, у некоторых тело из-за вшей прямо до крови расчесано… А как они голодали… Очень многие в своих рюкзаках хранили награбленное: ножи, ложки, вилки, разные мелочи, так они как торговки на базаре выкладывали все это добро и умоляли обменять на кусочек хлеба… А казаки на Дону нам рассказывали, что немцы до того оголодали, что срывали телячьи шкуры с сараев и пытались их есть… Зато мне однажды пришлось видеть пленного фельдмаршала Паулюса, так, когда он утром вышел помыться к колодцу, вокруг него полдюжины холуев суетилось.

[…]

Ваши родные что-то рассказывали о том, как они прожили три года оккупации?

Конечно, рассказывали, но чего-то особенного в их рассказах я не помню. Зато отец моей жены спас из гетто одну еврейскую девушку, но пусть лучше об этом расскажет моя жена.
Рассказ Вакаровой Лидии Яковлевны

Во время войны в районе старого базара (сейчас это территория общежитий, которые располагаются напротив здания Нацбанка – прим.Н.Ч.) немцы устроили еврейское гетто и огородили его колючей проволокой. А мой отец – Яков Андреевич Хынку работал в Земотделе при городской мэрии, и у него был специальный пропуск на проход через гетто, чтобы каждый раз не приходилось его обходить. И я сама отлично помню, что когда он нас с сестрой водил через гетто, то при виде этих несчастных, измученных евреев, мы сами плакали.

А у папы был один хороший знакомый, еврей, если не ошибаюсь, по фамилии Кантаржи. И когда однажды он встретил папу в гетто, то шепнул ему всего три слова: „Спаси мою дочь!” Конечно, папа хотел ему помочь, но он же прекрасно понимал, что сделать это будет не просто опасно, а смертельно опасно, причем не только для него самого, но и для всей нашей семьи.

Но когда в очередной раз папа проходил через гетто, и зашел к ним, эта девушка, Роза ее звали, стоит и плачет: „Папу забрали и куда-то увели”. И тогда отец ей сказал: „Ничего не бери, вытри слезы и пошли со мной!” Он сам был чернявый, и она тоже черненькая, красивая белокожая девушка с черной косой, поэтому двум зачуханным румынским солдатикам, которые стояли на выходе, он сказал: „Это моя дочь”, даже дал им какие-то деньги. Вот так он ее вывел из гетто и переправил к своей матери в деревню.

Потом пошел к одному священнику, которого знал как хорошего человека, объяснил ситуацию и тот ответил: „Ради святого дела я согласен”. И как стемнело папа отвел ее в церковь, ее там символически покрестили. Этот же священник помог сделать для нее документы, что она крещеная румынка, и с ними она совершенно открыто уехала к своим родственникам в Венгрию. Эта Роза все-таки пережила войну, и потом писала нам письма со словами благодарности, но после того как эмигрировала в Америку, наша связь прервалась. А вот ее отца мы так больше и не видели.

Константин Александрович, а вам что-то известно о судьбе кишиневских евреев из гетто?

Один мой знакомый, который при румынах работал в каменном карьере на Рышкановке, рассказывал, что лично видел, как на месте нынешней конно-спортивной школы румыны расстреливали евреев. Прямо у них на виду, румыны приводили партию евреев, заставляли их закапывать уже расстрелянных, и потом их самих…

И знаю, что очень многие евреи, которых я лично знал, были убиты во время оккупации. Например, на нашей улице жила такая тетя Хона, которая всегда всем помогала. Так „освободители” убили и эту добрую женщину…

А ведь до войны Кишинев был на редкость многонациональный город, но люди всегда жили мирно, хотя при румынах можно было бросить в окно камень евреям, и такие идиоты находились… Помню я и как при румынах по Екатериновской улице шли погромщики и избивали всех евреев подряд, но при этом очень многие люди их прятали у себя по домам. Но это почему произошло? Потому что при „кузистах” шла очень активная пропаганда антисемитизма. Я, например, до сих пор помню такую карикатуру тех времен. На поле у крестьянина вырос всего один колос, но черный ворон, на котором написано „жид” схватил его и улетает, а крестьянин стоит и горько плачет…

Но даже несмотря на такую оголтелую пропаганду подавляющее большинство людей жило мирно. Хоть и бедно жили, но дружно. Люди были неграмотные, темные, но нутром понимали, что нужно всегда оставаться человеком, тогда и жить будешь по-человечески. А вы посмотрите, что сейчас творится кругом, и страшно подумать, что будет дальше… […]
http://iremember.ru/memoirs/snayperi/vakarov-konstantin-aleksandrovich/

4. Дзюба Василий Михайлович
4cadbc15a4a9afd7f888a768f4243f80
(Родился я 15 сентября 1929 года в селе Ясная Поляна Павлоградского района Омской области)

[…]

На рассвете, часов в шесть 30 июня 1942 года мы, как всегда, пришли в блиндажи. Там никого не было, и стояла жуткая тишина. Возле казанков с кашей мы нашли записку «Ребята, кушайте кашу. Это все вам. Ваши друзья». Мы растерялись. Потом выглянули из блиндажа и застыли. Дорога на Сапун-гору была похожа на живую змею. По дороге ехали немецкие автомобили и танки, шли пешие отряды фашистских войск. Над самой Сапун-горой шел воздушный бой. Корабль, пришвартованный неподалеку, обстреливал фашистов.

Первого июля мы впервые увидели солдат в плоских касках. Это были румыны. Вскоре мы их прозвали «вшивые румыны», потому что на них было очень много вшей. У них были засучены рукава, в руках немецкие карабины, а у некоторых даже автоматы.

«Есть ли среди вас коммунисты, пионеры, комсомольцы?» – спросил нас один из румын. Бабушка, сидевшая ближе всех к румынам, ответила, что все коммунисты ушли воевать. «Кто знает румынский, цыганский, бессарабский, молдавский языки?» – спросил все тот же румын. Некоторые люди вышли вперед, среди них был один дед, бессараб по национальности. Начал с ними разговаривать. Румыны его прекрасно понимали и назначили главным переводчиком.

Над нами загудел фашистский самолет-разведчик. Румыны достали красный флаг, в середине которого в белом кругу был нарисован фашистский крест и расстелили его на поляне. Самолет сделал еще несколько кругов над нами и улетел.

Нас всех погнали на площадь в Балаклаву. На ту самую площадь, где совсем недавно радио вещало о том, что мы живем в счастливое время – великую Сталинскую эпоху. Рядом с площадью возле цветочных клумб стоял памятник Сталину. Что удивительно, вся Балаклава была разрушена, от многих зданий не осталось и следа, а памятник Сталину уцелел.

Посреди площади в кресле сидел пожилой румын. Вокруг него стояло человек десять солдат. Остальные солдаты приносили ему вещи, найденные в разбитых домах. Несли все подряд. Детские игрушки, швейные машинки, зонтики и другое барахло. Пожилой румын осматривал вещи и распоряжался, в какую кучу что складывать. Мы не могли поверить своим глазам. Не укладывалось в голове, что солдаты могут грабить мирное население.

В Балаклавскую бухту зашел катер и затащил следом за собой баржу. Катер и баржу пришвартовали и спустили трап. На катере и барже стояли фашисты в касках с автоматами. С баржи под конвоем сошли на берег 16 краснофлотцев и 7 девушек. Первым шел весь заросший бородатый капитан в окровавленной тельняшке. За ним шли фашисты и подталкивали его автоматами. Краснофлотцы были сильно перебинтованы, вся их одежда была в крови, одного из них несли на руках. Девушки были одеты в темные юбки, тельняшки, гимнастерки и пилотки. Их всех построили на набережной. Подъехала большая машина типа Студебеккера, из которой вышли два немца. Один из них был очень высокий, под 2 метра ростом. На груди у него на цепи висела железная бляха с немецкой надписью. Потом я уже узнал, что он был из СС. Этот долговязый фашист начал что-то гавкать по-немецки. Стоящий рядом немец оказался переводчиком и стал переводить собачий лай своего командира. Оказывается, он приказал выйти вправо коммунистам и комсомольцам. Бородатый капитан первым сделал шаг и отошел в указанное место. За ним проследовали все остальные, в том числе и девушки. Фашист сказал, что все они будут расстреляны и если среди них есть беспартийные, то они могут встать на прежнее место. Никто из пленных не тронулся с места, а капитан еле слышно сказал: «Стреляй, скоро и вам конец придёт!». Всех пленных посадили в машину и увезли к туннелю возле итальянского кладбища на расстрел. А долговязый фашист еще долго кричал нам о том, какая великая фашистская армия, которая по его словам, уже завоевала всю Европу и большую часть России. […]
http://iremember.ru/memoirs/grazhdanskie/dziuba-vasiliy-mikhaylovich/

5. Иванов Михаил Николаевич
821449c179a3d3e0524c47d57e2fb9ab
(Родился 7-го июля 1926 года в селе Красноармейское, на Донбассе)

[…]

Какими вам показались немцы при ближайшем рассмотрении?

Вооруженные до зубов, но чистые и душистые. Загнали машины прямо в наш сад, разделись, купаются, хохочут. Легли спать раздетыми, никакой охраны… Но вот потом, когда их начали бить… Встанут на постой, но когда вечером нужно пойти в туалет, так они вначале постреляют в темный угол, и только потом садятся…

И еще прямо бросилось в глаза, что немцы румын вообще не признавали за людей. Бывало, зайдет к нам немец: «Матка! Матка, шляффен, курка, яйка, щляффен!» Но только мама ему скажет: «Так сейчас румын был и ушел!», как немец сразу начинал ругаться: «Вас, вас румын! Швайне райне!», и сразу бегом со двора. Если только им сказать, что румын был на постое, то все, не пойдут, до того брезговали. Вот такие они союзники были.

[…]

А вы как жили в оккупации?

Войск у нас постоянно не было, но обе зимы у нас стояли румыны, да останавливались проезжавшие мимо немцы. Помню, одно время у нас стоял румынский обоз, а румыны ведь такие, то одно заберут, то другое, третье. Постоянно или в хозяйстве что-то брали или вещи. Например, у одного моего приятеля скрипку забрали. Одним словом – ворье! Немцы, кстати, совсем не такие. Некоторые даже деньги давали, если что-то брали. Правда, и смотрели они на нас как на людей низшего сорта… А бывало и другое. Например, как-то у нас стоял на постое один ефрейтор – Эрнст, так уходя, он подошел и говорит тихонько: «Гитлер – капут!» И это в 42-м году! Отец даже начал волноваться: «Сынок, ты его не слушай, это провокация!» А один из румын, бессарабец Гриша, уходя, тоже папе сказал: «Дядя Никулае, Гитлер и Антонеску – капут!» И это ведь было, когда они еще шли на восток…

За счет чего вы жили в оккупацию?

Колхоз вроде как не распустили, но земли разделили на участки и сформировали их по десяткам. Скот тоже поделили по десяткам. Например, у нас десятником был Василий Васильевич Земенко. Но взрослых мужчин почти не осталось, поэтому в основном работали старики и пацаны. Помню, что урожаи в эти годы были неплохие, и голодовок не было. Правда, и за работу не платили почти совсем ничего, поэтому люди жили в основном за счет своих огородов. У нас, например, огород был большой – пятьдесят соток, и конечно, все было свое.

И что еще удивительно, в оккупацию работала школа. Причем преподаватели остались те же, что и до войны, правда, румыны заставляли изучать румынский язык, а вместо истории, стали учить закон божий. Особенно запомнилось, как нас учили, что земли Великой Румынии простираются от Карпат и чуть ли не до самых Пиренеев… Но как я сейчас понимаю, нашему перевоспитанию все-таки не уделялось должного внимания. Все это делалось достаточно поверхностно, видимо они и сами понимали, что у нас они временно…
http://iremember.ru/memoirs/artilleristi/ivanov-mikhail-nikolaevich/

6. Кушнир Лев Зеликович
(Родился 1.5.1922 в городке Новоселица Черновицкой области).

[…]

– Немецкое вторжение тоже застало всех врасплох?

– Не совсем. Где-то за неделю до начала войны пошли разговоры, мол, совсем скоро начнется… От нас до новой границы было всего километров шестьдесят, но когда немцы на третий день после начала войны были уже в Каменец-Подольске, то это нас буквально добило…

Еще 22-го июня в Новоселице появились первые признаки паники.

Была проведена мобилизация в Красную Армию, и что примечательно, призывников из нашего городка успели под бомбежками отвести колонной от стремительно приближающейся линии фронта и погрузить в эшелон, но вместо передовой их отправили на Урал, в Трудовую Армию, так как они считались «западниками», и оружия им «справедливая» Советская власть доверять не хотела. Из этой колонны немало людей погибло от голода и болезней в Трудармии, но некоторые выжили, я таких встречал после войны.

Конкретно наша семья, уже 23-го июня, погрузив какие-то пожитки на подводу, пошла на восток. Мы бежали в сторону Хотина, а навстречу нам идут люди и говорят –«Там немцы!», пошли на Залещики, и тут немцы. Мы, беженцы, были окружены частями вермахта со всех сторон. Беженцы из Каменец-Подольска рассказывали, что красноармейские заслоны два дня никому не разрешали подойти к железнодорожной станции, на ней отправляли на восток только семьи командиров и партработников.

Две недели мы напрасно мыкались в разные стороны в надежде уйти от немецкого ига, а потом, когда исчезли последние надежды и иллюзии, отец сказал – «Все… Возвращаемся».

Тысячи еврейских семей, не сумевшие убежать от оккупации, шли назад, по домам, навстречу верной смерти…

– Пришлось вернуться домой?

– Пытались… Но до Новоселицы мы не дошли, румыны сгоняли всех беженцев в Черновцы, где сначала нас поместили в тюрьму, а потом перевели в гетто. Прошла еще неделя, румыны – жандармы стали отбирать всех не местных и отправлять по различным гетто.

Сначала поездом под охраной нас привезли в Атаки, а потом на пароме через Днестр, в Могилев-Волынский, но местный концлагерь был переполнен, и нас колонной перегнали в Копай- город. На обочинах дорог везде валялись трупы застреленных евреев, и сердце замирало от страха, мы не знали, что нас ждет в конце каждого перегона. Из Копай-города нас отправили в рабочий лагерь, на строительство шоссе, а потом нам на какой-то период повезло. Уже ближе к зиме сорок первого года мы попали в сельхозкоманду по уборке сахарной свеклы на колхозных полях. Поселили в пустом свинарнике, на полу немного соломы, со всех сторон холодный ветер, помещение не отапливалось. Хлеба не было, мы собирали бураки, которые пекли и варили, чтобы хоть что-то покушать. Крестьяне нам иногда давали немного муки и картошки, и мы смогли пережить первую зиму и не умереть от голода, а потом румынская охрана сменилась на украинских полицаев, лютых нелюдей, и мы с ними хлебнули лиха…

До сих пор помню фамилию старшего полицая – Посяка.

Затем началась эпидемия сыпного тифа, которым переболела вся наша семья…

Весной 1942 года румыны стали отбирать молодых парней и отправлять на торфяные разработки в лагерь Печора, и я попал под этот «отбор».

Печора – это был жуткий концлагерь, люди здесь мерли, как мухи, от голода и непосильной каторжной работы. Я с двумя товарищами бежал из Печоры, мы ночами пробирались до Томашполя, а потом пошли каждый в своем направлении. Я вернулся к семье, и здесь снова попал под облаву. Всех пойманных свозили в Могилев-Подольский, где румыны формировали колонну из 3.000 человек. Затем жандармы загнали нас в вагоны, и поезд пришел на станцию Григорешты. Дальше группами по узкоколейке, в рабочий концлагерь Варваровка, где была проведена селекция – самых молодых и здоровых отправили в Гурьевку, на строительство моста через Буг. Те, кто остался в Варваровке, также должны были строить мост через реку и прокладывать дорогу на Вознесеновку.

– Каким был режим в лагере? Как кормили узников?

– Охрана в Гурьевке и Варваровке была поручена украинским полицаям и власовским батальонам. Румыны были менее жестоки, а эти – зверье… В Гурьевке охранный власовский батальон состоял из украинцев из Луганска, «шахтеры», как они себя называли…

Они выводили колонны на рабочие объекты, в карьер, и там охраняли по периметру.

Стреляли без предупреждения, шаг влево, шаг вправо из строя – моментально раздавался выстрел. Иногда просто таким образом ровняли строй…

Один раз гонят нас на работу, рядом со мной шел молодой парень, который заметил помидор на земле, в метре от дороги. Он смог его поднять с земли, но сделать единственный шаг назад в строй не успел. Раздался выстрел конвоира, и наповал…

Эти, «луганские», нам все время обещали –«Ну, жиды пархатые, когда мост будет готов, мы вас живьем в землю закопаем! Всех лично вырежем!», и при этом хохотали над нами.

От них мы, кстати, впервые узнали, что всех евреев в районах немецкой оккупации уже поголовно уничтожили, и только под румынами, в Транснистрии, еще остались живые гетто.

Жили мы в землянках за колючей проволокой, а туалеты были метрах в пятидесяти, и чтобы ночью выйти в туалет, надо было получить разрешение у часового. И нередко бывало, что часовой разрешал, мол, проходи, а потом стрелял, как при попытке побега…

Кормили нас так – утром миска пустой баланды из гнилых овощей, иногда в этой баланде попадался маленький кусочек конины. На день давали 500 граммов хлеба, но это был не хлеб, а какой-то комок из соломы, который хрустел на зубах, как земля. Кроме того нам давали кружку кипятка и вечером миску похлебки. В лагере люди сотнями умирали от голода, мы выглядели как живые скелеты. Утром полицаи проверяли землянки, и тех, кто совсем обессилел, и от голода и истощения не мог подняться, вытаскивали вместе с свежими трупами наружу, и похоронная команда лагеря, под винтовками полицаев, хоронила в братской могиле всех: и мертвых, и тех, кто еще дышал, в ком еще теплился остаток жизни… Иногда, когда нас гнали на дальние объекты, то местные женщины, украинки, кидали в проходящую колонну узников куски хлеба и мамалыги. Несколько раз мне повезло поймать такой кусочек.

Кроме того меня подкармливал немец- мастер. Я в лагере работал сварщиком, и этот немец, мой начальник, иногда приносил мне остатки своего обеда… Нашей работой руководили немцы из строительной военной организации «ТОДТ», а водителями машин были голландцы и французы. Сварными работами руководили мастера, немцы Рабиц и Элесарт.

За невыполнение нормы нас карали, как за саботаж, расстреливали каждого десятого из рабочей команды, а один раз устроили показательную казнь. Весь лагерь построили.

Посередине плаца – виселицы на десять человек. Вывели из строя десятерых евреев, среди них двое из одной семьи – отец и сын. Накинули петли на шеи, полицаи выбили табуретки из под ног обреченных, а одна веревка порвалась, и на землю рухнул еще живой узник. Тогда приказали ездовому принести вожжи и снова повесили несчастного на конской упряжи, и опять…, вожжи не выдержали, и он снова упал на землю живой. Только с третьего раза его повесили…

– Были побеги из лагеря в Гурьевке?

– Попытки были. Каждое утро перед отправкой на рабочие участки, и каждый вечер, перед «снятием с объекта», нас пересчитывали. Но далеко уйти вряд ли кто смог.

Кругом только степи, спрятаться негде. Полицаи в каждом селе…

А о партизанах в Николаевской области никто не слышал… Они там вообще были?…

– После завершения строительства моста через Южный Буг лагерь в Гурьевке был ликвидирован?

– В декабре всех живых отвезли в лагерь в Варваровку, расстреливать нас не стали, у немцев, видимо, уже ощущалась острая нехватка рабочих рук. Мост был готов, по реке уже шел лед.

В Варваровке нас поселили в землянках на берегу Южного Буга. Здесь уже всем заправляли немцы из ТОДТа, а часть охраны была из румынских жандармов. Лагерный режим не менялся в лучшую сторону, но мы держались, организм уже настолько привык к голоду и мизерной пайке, и как-то тянул… В марте 1944 года в Варваровском лагере осталось 111 узников по счету, остальные заключенные или уже погибли от голода, или, в составе рабочих команд, были, как «стройбатовцы», переведены на строительство оборонительных линий в другие места.

14-го марта ночью бомбили район лагеря, а утром румынские жандармы открыли ворота и нам говорят – «Немцы сбежали! Идите на кухонный склад, берите что хотите, ешьте!»…

Мы сами не верили, что такое случилось… Что делать дальше? Если мы пойдем на восток, то нас расстреляют отступающие немцы, а как пробраться к своим семьям?

От лагеря по узкоколейке мы добрались до Григорешт, там было отделение Красного Креста и здесь нас покормили. И тут старший жандарм, румын, нам говорит –«Не расходитесь. Мы вам поможем отсюда выбраться. Я договорился с начальником станции на три вагона».

Всю ночь мы ехали до Одессы и слышали как на станциях люди говорили -«Скоро русские придут». Прибыли в Одессу, а вид у нас был страшный: все дистрофики, вместо одежды рваные обноски, на ногах – деревянные сабо, на одежду нашиты желтые шестиконечные звезды.

В Одессе мы эти желтые звезды с себя сняли, и наши три вагона прицепили к составу, идущему на Жмеринку, но доехали мы только до Томашполя.

Стоим ночью в Томашполе на путях, помню, что еще шел сильный дождь, и тут к нашему вагону подходят двое гражданских с оружием и заявляют – «Мы партизаны! А вы кто – такие?».

Мы объяснили, кто и откуда, и тогда они нам говорят – « Вылезайте из вагонов, мы сейчас этот поезд под откос пускать будем!». А в этом составе еще было вагонов пятнадцать с немцами и румынами. Мы боялись выходить, уж больно все смахивало на провокацию, кругом столько отступающих немцев, а они, партизаны, свободно ходят по станционным путям?…

Поезд тронулся, и тогда один из партизан сорвал тормоз, как тогда назывался «стоп –кран», и крикнул- «Уходите, быстро! Вам что, жить надоело!?!», и мы гурьбой выскочили из вагонов.

Поезд продолжил движение, а потом мы услышали сильный взрыв. Полночи мы стояли на станции, не зная, что предпринять дальше, ведь любой единственный необдуманный шаг мог стоить нам жизни. Подходят два человека –«Мы из местного отряда самообороны. Пошли с нами. Немцев в городе уже нет». Отвели нас на территорию гетто, здесь покормили гороховым супом, а в обед в Томашполь уже зашла Красная Армия… На открытых немецких складах мы нашли для себя одежду, переоделись, и разошлись по своим домам.

Две недели я шел пешком до Копай-города, но когда, наконец-то, добрался до него, то побыл со своими только одну ночь, так как утром ко мне пришли, и приказали срочно явиться в военкомат. Кто-то уже успел доложить, что я вечером вернулся. […]
http://iremember.ru/memoirs/pekhotintsi/kushnir-lev-zelikovich/

7. Конивец Семен Федорович
86c99b84169cfc75dd0b51866558fb44
(Родился 22 февраля 1926-го года в селе Ястребово Ак-Мечетского района Крымской АССР).

[…]

Окончил пять классов, и тут началась война. 22 июня 1941-го года объявили кругом, что Германия напала на нас, в деревне люди о чем-то говорили между собой, и вскоре началась мобилизация. Старший брат Василий пошел еще в 1939-м году в кадровую армию и достраивал что-то на Днепрогэсе, ведь он имел права тракториста, полученные на курсах при МТС. До сих пор его судьбы не знаю. Брата Петра, 1923-го года рождения, забрал полевой военкомат, и его определили в крымской степи в учебный отряд, мы туда с матерью ездили на бедарке, запряженной лошадью, чтобы брата проведать.На третий день обучения их отправили на Перекоп, там он попал в плен и оказался в Германии, где его освободили наши войска в конце войны. И долго Петр не пожил, у него со слухом были серьезные проблемы, и вскоре после возвращения домой умер.

К нам же осенью 1941-го года в деревню пришли румыны. Их было очень много, у нас во дворе стояло огороженное зерно, мама мне говорит: «Иди туда, сынок, проследи, чтобы румыны его не брали, ведь есть нечего». Только туда пошел, как меня увидел румын и тут же ударил сапогом прямо по заднице. Все опухло, так сильно этот вражина саданул, бабушка меня долго лечила, все прошло в итоге. А немцы у нас и не появлялись, они двинулись дальше на Севастополь. У нас же румыны шастали,постоянно, гады, воровали курей, и из съестного все брали. Первое время я тынялся по деревне, а потом староста по фамилии Гурджи собрал молодежь, и мы на коровах пахали поле, и другие разные работы выполняли. Потом немцы устроили облаву, в которую угодил мой двоюродный брат – оккупанты ездили на машинах по деревням и отбирали молодежь в Германию. А я остался, не взяли меня, мы на поле с моим товарищем Колей Панько боронили землю на лошадях. И я видел, что на Беляус прошли грузовики, забитые молодежью из окрестных деревень, дальше, по всей видимости, двинулись на Евпаторию. После мы узнали о том, что всех этих ребят посадили на пароход в Севастополе, его где-то разбомбили, и корабль с нашими товарищами затонул. […]
http://iremember.ru/memoirs/svyazisti/konivets-semen-fedorovich/

8. Михайлова (Гридасова) Нина Федосеевна
5c7b646160d2b2e495d7e25ce6eb9c90
(Родилась 29 декабря 1929-го года в селе Зеленое Новотроицкого района Запорожской области).

[…]

Когда в 1943-м году фронт стал приближаться к селу, через нас отступали румыны. Они начали шастать по дворам: по всем курникам и загонам. В поле паслись овцы, они их хватали и увозили. В ту же ночь мимо села прошла советская пехота. Боже мой, сколько было радости, все мы выходили на дорогу и выносили продукты, что у кого было. Кормили пехоту, бедные ребята, все в обмотках, уставшие. Грязные страшно, рады были куску хлеба. […]
http://iremember.ru/memoirs/grazhdanskie/mikhaylova-gridasova-nina-fedoseevna/

9. Половинка Григорий Николаевич
a1fc77f22a1ed7f9b787c5d805aad5c4
(Родился 20 мая 1925 года в селе Афанасьевка Перещепинского района Днепропетровской области).

[…]

Начался 1942-й. Опять погнали рыть окопы. А какие окопы: дали лопаты, рыли – не рыли, вырыли – не вырыли, начали снаряды рваться, как мы побросали все и в село, куда к вечеру заходят немцы. Правда, это мы считали, что то немцы. Они сразу же стали хватать курей у бабушки, искать съестное, поросят ножом режут. А потом, только на другой день мы узнали, что это были румыны. Мы их не видели – ни румын, ни немцев, ни итальянцев. Ну что мне остается делать: надо идти домой. Сколько суток с другом шли, не знаю. В селе оказался один комендант-немец, больше никого, ни солдат, ни полицаев. Вызывает нас уже не председатель колхоза, а назначенный комендантом староста, которым стал дебелый мужик по фамилии Соломка, он был в первую очередь недоволен советской властью (когда наши окончательно освободили село, ему 10 лет тюрьмы дали). […]
http://iremember.ru/memoirs/svyazisti/polovinka-grigoriy-nikolaevich/

10. Гайцук Григорий Павлович
gaycuk
(Родился 28 июля 1928 года в селе Донузлав-1 (ныне – Красноярское) Евпаторийского района Крымской АССР).

[…]

Румыны в Донузлаве.

Румыны пришли к нам в ноябре 1941 года. Эти были связисты, которых поставили дежурить на почте. Насчитывалось в отряде человек 20. Старшим являлся так называемый суб-офицер. Румыны были вооружены винтовками, ездили на повозках, запряженных лошадьми. Вели они себя, можно сказать, спокойно, больше своим делом занимались, только у людей курей брали. В этом вопросе вели себя как цыгане. Никогда не платили. Немцы тоже забирали домашнюю птицу, когда проезжали через село, но при этом немец обязательно давал хозяйке марки, а румын, когда курицу несет, говорит два слова: «Спасибо, хозяйка!» Надо сказать, что немцы своих союзников откровенно презирали и считали слабыми вояками. Даже произошел такой случай: одна местная бабка пожаловалась какому-то немцу, что румын взял курей и не заплатил, так немец по морде врезал союзнику. Но тот все равно не заплатил. Удар вместо оплаты пошел. Слышали и о том, что румынский командир своих солдат поколачивал.

По соседству поселилась в доме Чернышей (они ушли до прихода немцев) семья, приехавшая из Евпатории. У них воспитывался мой одногодок Юра Литвиненко, дерзкий и храбрый парень. В их доме поселился румын по имени Коста, высокий парень, любил песню петь: «Мамалыга-молоко, Румуния далеко! Мамалыга-каша, вся Россия – наша!» Юрка Литвиненко говорил ему в ответ: «Коста, ты не пой так, а то и Румынии не увидишь!» Тот в ответ кричал: «Ах ты, сопляк!» И по шапке его бил у меня на глазах. Та аж слетала с Юркиной головы на землю.

Затем где-то во второй половине 1942 года подошла моя очередь овец пасти. Мама пораньше разбудила, чтобы люди не сказали, что спим долго. Только начало развидняться, как я вышел за овцами, но пошел не напрямую через огороды, а по улице. Прошел от своего дома метров 500, а как раз начался какой-то румынский праздник. Румыны выставили на улицу столы, за которыми сидело человек 12 или 15, перегородили прямо весь проход. Когда дохожу до них, уже развиднелось, хотя солнце еще не взошло. Метров 15-20 до них осталось. Вдруг вижу, как румыны друг друга через столы за грудки хватают. Думаю, что же такое, в чем дело. Когда ближе подошел, они бросили друг друга тягать, и расселись за столами. Прохожу мимо них. А проход между стеной дома и столом составлял всего метра два или три. Только прошел, уже отошел метров 15-20 от них, как с правой стороны прошуршал летящий стакан, всего в 20 сантиметрах от головы и впереди упал, но не разбился при этом. Тогда я оглянулся, румыны все не сидят, а стоят, суб-офицер меня пальцем подзывает к себе. Мол, иди сюда. Подхожу, смотрю, все пьяные, на столах водка и закуска, пистолеты рядом лежат. И главный румын спрашивает, сколько мне лет, на ломаном русском. Хотя стукнуло уже четырнадцать, сказал, что всего тринадцать. И тут он на меня как накинулся: «Тебе уже столько лет, а ты прошел мимо, и не сказал «Доброе утро?!» Но я заявил, что поздоровался, они ведь как раз терзали за грудки друг друга и могли не услышать. Суб-офицер оторопел, и стал о чем-то спрашивать своих по-румынски. По всей видимости, выяснял, слышал ли кто-то мое приветствие. Те стоят и молчат, только когда во второй раз он этот вопрос задал (слышу те же самые слова), один из них, к счастью, заявил, что слышал мои слова. А я же на самом деле ничего не сказал. Но этот ответ меня спас. Тогда командир берет пистолет левой рукой, и положил его на правую сторону. Я, конечно же, перепугался, думал, что он сейчас стрелять будет. Момент страшный, в глаза мне смотрит, что буду делать. Я же слежу за его руками. В итоге меня отпустили, Слава Богу. […]
http://iremember.ru/memoirs/grazhdanskie/gaytsuk-grigoriy-pavlovich/

11. Сердюкова Мария Гавриловна
ae0cb469d69fb97d79afebd994110a03
(Родилась 24 октября 1927 года на хуторе Гончаровка Октябрьского района Сталинградской области).

[…]

Вскоре следом за немцами появились румыны, которые вели себя, откровенно говоря, весьма нагловато. Немцы относились к нам с определенной долей жалости, ведь видели, какие мы бедные. У нас в хате никто не селился, ведь семья большая, хата из одной комнатки, в которой стояла русская печка, все спали на полу на соломе. Родители, шестеро детей, да еще мачехина сестра приехала в эвакуацию с четырьмя ребятишками. У нас даже повернуться было негде. В начале осени 1942 года резко похолодало, немцы в полном составе умотали в Сталинград, где им настала крышка.

Остались на хуторе одни румыны. Курей переели еще немцы, их не так и много по дворам ходило. Свиней и коров также зарезали. Все подчистую забрали румыны и немцы в первые недели оккупации. Бойню устроили под открытым небом, мы рядом стояли голодными. […]
http://iremember.ru/memoirs/mediki/serdiukova-mariya-gavrilovna/

12. Фролов Алексей Афанасьевич
158a9b6602e473e7832d71ee10f6b678
(Родился 26 марта 1926 года в селе Ангара (ныне – Перевальное) Симферопольского района Крымской АССР).

[…]

Немцы пришли к нам в начале ноября 1941 года. Мы тогда сидели в окрестных пещерах, особенно в Кизил-Кобе, куда все население села укрылось. Оттуда нам была хорошо видна дорога, шедшая от пещеры в трех километрах. Хорошо помню, как на моих глазах отступали советские войска и на дороге рвались снаряды. Когда обстрел закончился, мы вышли из пещер и пошли домой, причем не по кружным дорогам, а напрямик через места стоянок военных лагерей. По обочинам бродили брошенные лошади и повсюду валялись перевернутые и разбитые брички. Все такое дорогое для сельского хозяйства. И так много, и все брошено!

А дальше произошло следующее: в огромных тополях высотой метров по 20 или даже 25 засела батарея. Артиллеристы открыли сильный огонь по врагу, появившемуся в селе Доброе (до 1945 года – Мамут-Султан). Мы видели, как снаряды рвались на дороге. Когда шли из пещер, то низко над нашими головами летали «Мессершмитты». Люди шли, а летчик низко спускается, прямо воздухом нас било в спины.

Пришли в дома. Затем появились немцы. С ухмылками обходили брошенную советскую амуницию. Следом топали румыны. Те тут же начали грабить село. Брали все, что лежало без присмотра, и не было прибито гвоздями. Не оказалось ни одного человека, кто бы обрадовался появлению врага.

Вскоре избрали старосту. Оккупационные власти требовали кого-то выбрать буквально под пистолетом, потому что никто не хотел идти на такую должность. В ответ на сопротивление пошли расстрелы. Люди страшно боялись, но местного подпольщика Анатолия не выдали.

[…]

У нас в Ангаре во время оккупации стояли румынские части. Это была пехота. Вели они себя как цыгане. Если есть у кого-то пшеница: обязательно украдут. Замки от них не помогали. Природные воры. За курами очень любили «охотиться». Кидали палкой и убивали насмерть, чтобы не гоняться, ее же не поймаешь. А стрелять в селе опасались – офицеры за это ругали. После Сталинграда к нам пришла какая-то румынская часть на отдых в Крым. Я стою в открытых сенях, рядом печка располагается под крышей. Мать в летнее время там кушать варит. И вышел расквартированный у нас румын. Молодой парень, лет двадцати пяти. Уже дело к вечеру идет. И тут в сумерках в небе падает метеорит. Я возьми и скажи: «Вон звездочка «капут» – это один камрад «капут!» А он меня как шлепнет по спине. Думаю: «За что?!» Я взял кружок с печки и со злости как дал ему. И пошла драка. Мать выскакивает, кричит: «Ах ты, сукин сын!» На румына с кулаками набросилась. И молотит повсюду. Пошла и пожаловалась офицеру, что его солдат побил ее сына. Тот все время ходил с плеткой. Пришел к нам, на меня посмотрел. Ничего не сказал. Затем построил свой взвод, вывел из шеренги того солдата. Приказал снимать штаны. Бедняга просится, мол, не надо. Но офицер как заорал по-румынски: «Снимай!» Тот снял. Командир зажал его голову между коленок, и плеткой по заднице несколько раз ударил. Солдат кричит: «Валелеу! Валелеу!» Что это такое, я до сих пор не знаю. Солдатский строй безмолвно за поркой наблюдает. Отлупили его знатно. Тот встал обратно в строй. Палочная дисциплина у румын была. Честно говоря, нам происходящее было дико. У нас раньше никогда не били, разве что поп до революции моему батьке на коленки соли насыплет за какую-то провинность и приказывает: «Вставай на коленки!» Тот не хочет, отказывается. И поп с силой ставил. Отец рассказывал, что тяжело на соли стоять. […]
http://iremember.ru/memoirs/partizani/frolov-aleksey-afanasevich/

13. Васильева (Онищенко) Анна Петровна
988b70c9fec1b6218591e7fa0bc982e6
(Родилась 21 сентября 1926 года в Евпатории)

[…]

Первое время пожили у дяди Сережи. Потом он нас устроил в небольшой домик, где мы пробыли до освобождения Крыма. В сельской школе стояли румыны. Хорошо то, что они там, где находились, не шкодили и ничего не крали. Зато на черных цыганских фургонах любили ездить по окрестным деревням и селам. Забирали у людей и гусей, и кур. Затем зашли немцы на постой. Собрали всех жителей и приказали сдать по корове. У кого две: тем разрешили по одной оставить. И всех курей сдать для прокормки немецкой армии. Если не сдадим, то пойдет расстрел. Но как же выжить: я забрала пять курочек и петуха, спрятала их на чердаке. Иначе голод. Остальных немцы забрали. Вскоре оккупанты куда-то уехали. Опять румыны встали на постой.

Два румына перед освобождением Крыма решили дезертировать из армии. Но в соседнем поселке их задержали, привезли в колхозный гараж в Абрикосовке. И казнили свои же сослуживцы. Кроме того, из-за боязни партизане румыны согнали в гараж окрестную молодежь и держали в качестве заложников. Угрожали расстрелом. Немцы услышали об этом, приехали и за трусость и самоуправство постреляли главных заводил из румын, а заложников отпустили домой. […]
http://iremember.ru/memoirs/grazhdanskie/vasileva-onishchenko-anna-petrovna/

14. Базаренко Григорий Никифорович

(Родился 28-го января 1926 года в селе Сырово Врадиевского района Николаевской области).

[…]

Кто пришел в ваше село, немцы или румыны?

Первыми пришли немцы, и только дня через четыре после них пришли румыны. На волах тащили свои пушки, но зато такие гордые: «Мы на Одессу!» Запомнился такой момент. У нашего села шли только небольшие бои, можно сказать их и не было вовсе, но на дороге наша артиллерия подбила танк. Но немцы сразу прошли дальше, а из наших ребят нашлись какие-то смельчаки, так они убитого немца раздели и прислонили к танку. Так он там чуть ли не с месяц и простоял…

Как себя вели немцы с румынами?

У нас двор был большой и к нам заехали пару машин. Привезли раненого немецкого офицера, перевязали, и эти, которые его обхаживали стали нас грабить: «Яйки! Яйки!» Свинью убили, куриц постреляли, молоко и яйца забирали.

Сейчас принято представлять, что они платили деньги за это.

Ничего не платили, о чем вы говорите?! Особенно румыны себя нагло вели. Все продукты и живность забирали подчистую.

Кого-то из местных активистов они арестовали?

Нет, они никого не тронули. Ни когда пришли, ни потом. Если я не ошибаюсь, у нас в селе за все время оккупации никого не арестовали, не казнили. Во всяком случае, я не слышал. Но когда они только пришли, мой папа прятался на нашем кладбище. Там был какой-то не то тоннель, не то ход, в котором раньше кто-то из людей держал улья. Папа взял с собой Демьяна, и они там пару недель прятались. А мы с Васей остались с мамой.

А с евреями как?

В нашем селе жила только одна еврейская семья. Был такой портной, все его звали Мошку, Моисей видимо, который обслуживал все наше село. У него была жена и двое детей: Изя и Люба. Но еще до прихода немцев они все успели уехать, а вот Люба по какой-то причине осталась. То ли не успела уехать, то ли что, не знаю. И когда пришли румыны, мы ее прятали в нашем доме недели две, а потом она куда-то уехала. Подробностей я не знаю. А после войны она приходила к родителям и благодарила за то, что мы ей помогали.

Но вообще, о том, что всех евреев поголовно уничтожают, я, например, не знал. Только слухи ходили по селу, что в противотанковом рву, который вырыли от нас неподалеку, якобы расстреливают евреев. И действительно, иногда с той стороны слышались одиночные выстрелы. Но так это или нет, точно никто сказать не мог.

Как вы прожили эти два с половиной года в оккупации?

Я бы сказал, что в целом спокойно. Мы даже и румын почти не видели, потому что ближайший жандармский пост стоял только в Первомайске, а это 35 километров от нас. А у нас раз в месяц появлялся один солдат с пристегнутым к винтовке штыком, но и он никого не трогал.

А кто же тогда представлял новую власть?

Кого-то они назначили старшим по селу, но этот человек работал на благо людей.

Как жили в материальном плане?

Осенью 41-го как собрали урожай, румыны вывезли его до последнего зернышка, тут же распустили колхозы, и всю оккупацию мы жили только за счет своего огорода. А меня с Ваней Сиваченко направили работать учителями в школу молдавского села Куборово, это семь километров от нас, и платили нам зарплату. Были такие полевые деньги, то ли оккупационные марки, то ли леи, не помню уже. И в нашем селе школа при румынах тоже работала. […]
http://iremember.ru/memoirs/saperi/bazarenko-grigoriy-nikiforovich/

15. Сынкова (Логвина) Вера Савельевна
319facad7bb6662b7eb23014658a6ede
(Родилась 23 марта 1923 года в селе Мазанка Симферопольского района Крымской АССР).

[…]

Вскоре подъезжают румынские «каруцы», брички. Смотрим с ужасом, что хлопцев-то наших половили и забрали. Около материной хаты остановились, забрали баян, заставили мужа на нем играть. Он умел это делать, поиграл. Один румын маме говорит: «Дай нам шнапс, и ее муж завтра будет дома!» Во время оккупации моя мать самогонку гнала. Дала им банку, объемом три литра. Румыны хлопцев увезли в поселок Зуя. В гестапо. Там посадили в подвал, вырытый на улице, примитивный. Условия ужасные, в подвал снег начал течь, вода стояла у арестованных по щиколотки. Оттуда их водили в одно из помещений райбольницы, сейчас там лор-отделение. Пытали. Мы, четыре жены, каждый день ездили туда. Где пешком шли, где румыны нас подвезут из жалости. Как-то увидели, что на допрос первым вели моего мужа. Дальше слышно, как его один раз хлестнут по спине. Плетками их били. Когда его назад вели, то он плюнул чернотой. Кровью. Пытки там были страшные. Позже мне рассказывали, что арестанты хотели друг друга поломанными вилами заколоть, найденными в подвале. Но ни у кого не поднялась рука. Мы каждый день ездили в Зую, и ругали румын, кричали на них. В этом нам повезло – немцы бы нас постреляли за такие крики. […]
http://iremember.ru/memoirs/grazhdanskie/synkova-logvina-vera-savelevna/

16. Новиков Михаил Захарович
53267f31da56a7674bdfc7e542f343c2
(Родился в 1924-м году в станице Абадзехская Майкопского района, республика Адыгея).

[…]

Должен сказать, что в нашей местности немцы очень нагло себя вели. Во-первых, они разрушили все соборы и постреляли всех собак. Кстати, на месте разрушенных соборов они попрятали все свои танки, все свои пушки и все свои кухни. Вот и получалось, что наши самолеты летали, но ничего у немцев не обнаруживали.

Немцы, между прочим, и весь скот у нас пожрали. Они, черти, оказались такими прожорливыми, что всех коров и свиней постреляли. Создавались у них и специальные такие заготовительные команды. Вот они приходят, набьют полную машину свиней, погрузят и увезут. Свиней забирают или живых, или же застрелят. Я даже и не знаю, где у них находилась база, откуда они все брали, чтобы кормить своих прожорливых людей. И особенно, у нас зверствовали румыны. Вот эти – самые настоящие мародеры, которые безжалостно обижали население и подчистую грабили. Даже посуду отбирали, и набивали ею свои мешки. Выгоняли из дому людей, а те, значит, жили в полуподвальных помещениях. Но все это, к счастью, продолжалось недолго – только шесть месяцев. […]
http://iremember.ru/memoirs/svyazisti/novikov-mikhail-zakharovich/

17. Сергеев Константин Михайлович
70923ca23f644ed6af820b8c64359afd
(Родился 23 сентября 1920 года в городе Вятка (ныне Киров).

[…]

Когда немцев взяли в окружение, тут началось самое интересное. Вот был такой писатель Астафьев. Писатель, как писатель, читал я его книги, неплохие книги «Царь- рыба» и т.д. Он сам по себе неплохой писатель. Но я удивляюсь, как он мог, старый дурак, сказать, что мы выстелили, мол, трупами от Москвы до Волги?! Хотел бы он поглядеть на Сталинград?! Наших, конечно, тоже было побито немало, чего говорить. Но когда кто-то наступает на город, то обороняющаяся в городе армия сидит в зданиях. Допустим, здания разбомбили, но вы ж его с лица земли не сотрёте целиком?! Верно?! Т.е. наступающий вынужден иметь большие потери. Несомненно, тут хоть стой, хоть падай!

Сколько фашисты там своего народу положили, я не знаю, но было страшное дело! Когда их взяли в кольцо, они отказались сдаваться. Но что из этого вышло?! А вышло вот что! Взяли 330 тысяч, а в плен ушло, я видел сам, 90 тысяч. Было 330… А где 240 тысяч?! Где они? Что они в воздух поднялись? А вот они лежат! Вот те самые трупы, о которых изволил говорить этот Астафьев (как он смел, дурак такой)! Ну, понятно, война без потерь не бывает…

Уже часть из них избили, но в северной части этого котла осталось 6 немецких дивизий, не сдаются. Что с ними делать? Вперёд идти нельзя. Как сказал Чуйков (не знаю, что он себе думал): «Чего там с ними… Надо идти вперёд!» Мы бы раньше Берлин взяли, но осталось 6 немецких дивизий, которые, ну, ни в какую. Что с ними делать?! Я знаю (потом об этом говорили), окружили их «катюшами», орудиями грянули – и всё. И всё!

А в плен шли потом 90 тыщ где-то, я уже забыл. Но на них даже смотреть было страшно. Румыны… Ой, Господи, твоя воля… Это же исключительно тёмная публика. Они ж даже не понимали, куда они пришли, что они делали, зачем. Причём климат-то тёплый у румын. А тут, в Сталинграде, всё к чёртовой матери разрушено, все здания побиты, холодно, греться негде. И эти все румынишки жуткие, у них чёрные морды заросшие. Все больные, одеты чёрт знает как, и вот их гонят. Целая орда этих румын. Обычно их сопровождали наши легкораненые красноармейцы, ну там рука, нога немножко поцарапана. Вот человек пять – шесть эту орду гонят. Я смотрю, мать честная, куда вас, дураков, загнали?! Я запомнил эти отросшие чёрные бороды. Ой, ужас! […]
http://iremember.ru/memoirs/krasnoflottsi/sergeev-konstantin-mikhaylovich-2/

18. Заянчуковская Раиса Михайловна

(Родилась 17 октября 1925 года в селе Алексеевка Алексеевского района Воронежской области).

[…]

И.В. Расскажите о вашей жизни в оккупации. Как немцы вели у вас себя?

Р.З. Знаете, у нас не так плохо себя вели немцы, как румыны. Они постоянно нас грабили. Если румын заходил в дом и видел что-то интересное во дворе, тут же забирал себе. Даже поросят они вытаскивали у нас и уводили. […]
http://iremember.ru/memoirs/zenitchiki/zayanchukovskaya-raisa-mikhaylovna/

19. Фадеев Яков Иванович
2ed0e72cee3751db5aea1773b417a641
(Родился 22 сентября 1926 года в селе Бурилово Котовского района Одесской области).

[…]

А уже 8-го июля в наше село зашли румыны, а за ними на бронетранспортёрах приехали немцы. Первым делом они отобрали крупный рогатый скот, который мы с ребятами пасли, загрузили на машины и увезли. Я пришёл домой весь в слезах, сказал маме, что нашу единственную корову забрали немцы. В качестве власти в село прислали румынского жандарма. Он назначил старосту села, полицаев. Фамилии я их помню, но не хочу сейчас называть. И был установлен комендантский час.

Во время оккупации мы с ребятами из нашего села, будучи подростками, старались как можно больше нашкодить и навредить оккупантам. Откручивали гайки на железной дороге, подкладывали различные предметы на полотно, одним словом, как нам тогда казалось, совершали диверсии. Но вскоре румыны установили на дороге охрану через каждый километр и наша партизанщина закончилась. К сожалению, в нашем селе не нашлось толкового организатора, который бы смог наладить подпольную работу, поэтому мы и занимались всяким баловством. Воровали у румын лошадей, воровали оружие. Например, к нашей соседке захаживал румынский солдат. Так однажды мы его подпоили, украли винтовку, разбили её о ствол акации и выбросили под откос.

В вашем селе были случаи расправ над мирным населением?

Нет, у нас такого не было, но я вам расскажу такой эпизод. Мне довелось видеть, как гнали евреев по дороге из Дубоссар и Рыбницы. Они шли с вещами, хорошо одетые, многие с грудными детьми на руках. По бокам их сопровождали румыны. Их довели до Александровского яра, что у города Первомайска, и там их всех уничтожили. Почти три тысячи человек… А ещё до нас доходили слухи о расправах над евреями в городах. Так в рыбницкой тюрьме сожгли моего одноклассника Ефима… (Весной 1944 года, не успевая вывезти в тыл заключенных рыбницкой тюрьмы, фашисты решили всех уничтожить. Поздним вечером 19-го марта в тюрьму прибыли немецкие и румынские фашисты, а также отряд власовцев. Головорезы врывались в камеры, и расстреливали всех подряд. В конце комендант тюрьмы Валуца с подручными эсэсовцами вновь прошли по камерам, и лично добивали всех, кто еще подавал признаки жизни. После этого тюремные помещения залили бензином и подожгли. Из 245 заключенных каким-то чудом выжили лишь семь человек. Все остальные погибли…Среди погибших были советские подпольщики и партизаны, схваченные фашистами в Молдавии и прилегающих районах Украины, военнопленные, а также румынские коммунисты и антифашисты, в том числе секретарь ЦК комсомола Румынии Андрей Булат и член ЦК комсомола Лазарь Гринберг – прим.ред.) […]
http://iremember.ru/memoirs/pekhotintsi/fadeev-yakov-ivanovich/

Anunțuri

Lasă un răspuns

Completează mai jos detaliile tale sau dă clic pe un icon pentru a te autentifica:

Logo WordPress.com

Comentezi folosind contul tău WordPress.com. Dezautentificare / Schimbă )

Poză Twitter

Comentezi folosind contul tău Twitter. Dezautentificare / Schimbă )

Fotografie Facebook

Comentezi folosind contul tău Facebook. Dezautentificare / Schimbă )

Fotografie Google+

Comentezi folosind contul tău Google+. Dezautentificare / Schimbă )

Conectare la %s