РУМЫНСКИЕ ОККУПАНТЫ НА СОВЕТСКОЙ ЗЕМЛЕ ВО ВРЕМЯ ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ: ВОСПОМИНАНИЯ ОЧЕВИДЦЕВ. ЧАСТЬ 4

ЧАСТЬ 1

ЧАСТЬ 2

ЧАСТЬ 3

59414f40e8b5e36973169c1ec26f6235
1. Чобану Николай Иванович
(Родился 12 декабря 1913 года в селе Чучулены Бессарабской губернии Российской империи.)

[…]

Отец, как и все обычные люди, служил в регулярной Румынской армии и если я ничего не путаю, то потом их часто созывали на армейские сборы. В общем, как раз в это время, 28 июня 1940 года, папа оказался в воинской части, но служил ли он тогда или просто находился на очередных сборах, я точно не знаю.

Он мне рассказывал, что служил в кавалерийской части у самой венгерской границы в городе Тимишоара, но признавался, что их служба в основном состояла в том, что солдаты работали в хозяйствах богатых немецких колонистов, которых было много в тех краях. А за их работу эти немцы расплачивались с воинской частью фуражом для армейских лошадей. Я хорошо помню, как отец рассказывал, что немец, владелец хозяйства, сам уже не работал, а только отдавал распоряжения. Утром они выходили во двор, его жена выносила ему на блюдечке кофе в красивой чашке, и он им давал указания, что нужно сделать.

Но когда 28 июня Красная Армия вошла в Бессарабию, в Румынии вышел указ, что все желающие бессарабцы, в том числе и находящиеся на службе в армии, могут беспрепятственно вернуться домой. И вот он рассказывал, что всю их часть построили на плацу и объявили, что « … большевистская Россия оторвала часть нашей страны – Бессарабию» (историческое название части Молдовы, которая находится между реками Прут и Днестр – прим.Н.Ч.), но все желающие вернуться домой должны выйти из строя. И, несмотря на то, что у этого предложения был такой скрытый подтекст, что желающие это сделать будут рассматриваться в определенном смысле как предатели, но отец с другими солдатами-бессарабцами все-таки набрался духу и вышел из строя. Да и как он мог поступить по-другому, если дома у него было собственное хозяйство, и его ждала молодая жена?

На прощание офицеры сказали в их адрес недобрые слова, что, мол, вскоре они, т.е. бессарабцы, повернут оружие против своих братьев румын… Но после этого их без всяких средств и продуктов отпустили и они фактически через всю Румынию несколько недель пешком добирались до границы. А на Пруту румынские пограничники тоже сказали им пару «ласковых» и, наградив пинками, пропустили через границу.

И я не помню, чтобы отец рассказывал, что тогда жизнь в их селе как-то кардинально переменилась, потому что в нашем селе никаких частей Красной Армии вообще не появлялось, а сменилось только руководство села. Коллективизация в нашем селе прошла только в 1949 году, но несколько десятков семей было репрессировано уже в конце 1940 года. Например, родного дядю отца за невыполнение плана заготовки зерна вызвали в прокуратуру района, и куда его отправили, и что с ним случилось, никто до сих пор ничего не знает… После его ареста забрали и его жену, и хотя вскоре ее выпустили, но почти сразу она умерла, а их трое детей попали в какую-то религиозную секту и уехали в неизвестном направлении… Вот этим запомнился для нашей семьи приход Красной Армии.

А отец, вернувшись, домой, продолжал жить своей обычной жизнью, занимался хозяйством, в 1941 году родилась моя сестра Настя, а в 1943 году и я.

– Он рассказывал, как узнал о начале войны?

Этого я не помню, но уже совсем скоро наше село оказалось в оккупации. Уже потом я слышал, что почти сразу собрали всех евреев, а надо сказать, что у нас в селе жили около тридцати еврейских семей, которые владели магазинами, работали учителями и фельдшерами. А составлением списков наших сельских евреев вроде бы занимались те самые молодые ребята, которые при румынах служили жандармами.

И мне рассказывали, что всех наших евреев собрали и заперли в помещении склада одной из мельниц, после чего расстреляли из пулеметов прямо через его дощатые стенки… Насколько я помню, рассказывали, что расстреливали евреев именно немцы. Не знаю, так ли это было на самом деле, но я слышал именно такой рассказ. Причем, люди еще рассказывали, что при этом расстреле сумели выжить несколько мальчиков, которые успели залезть под самую крышу склада. Не знаю насколько и это правда, но я потом никогда ничего про судьбу этих мальчиков не слышал. А потом тела убитых евреев на телегах отвезли на окраину села, сбросили в овраг и прямо там же и закопали…

Но что самое интересное, когда в конце августа 1944 года наше село освободили, и примэрию села преобразовали в сельсовет, то те же самые люди, которые при румынах служили помощниками жандармов мало того, что не были привлечены к ответственности, но и работали дежурными по сельсовету и активно участвовали в составлении списков на раскулачивание… Например, у наших соседей, причем это были очень бедные люди, сын вначале служил жандармом, а после освобождения почти сразу стал дежурным по сельсовету…

Хотя надо сказать, что потом у нас в селе люди всегда особенно отмечали тот факт, что все эти бывшие жандармы очень быстро перешли в мир иной, кто утонул, кто повесился… Люди говорили, что это так их бог наказывает, а некоторые то ли в шутку, то ли всерьез говорили, что это действует проклятье бабы Янты… Просто у нас в селе фельдшером работала одна еврейка, которую люди называли баба Янта.

И после войны у нас в селе тоже жили евреи, правда, не так много как раньше, у меня в школе, например, было несколько учителей евреев, но вот откуда они появились, и где пережили оккупацию, я не знаю.

А каких-то особых историй про жизнь в оккупации я не помню, наверное, родители продолжали жить своей обычной жизнью простых крестьян.

– Как происходило освобождение села?

Наше село находится недалеко от оживленной трассы из Кишинева к румынской границе, поэтому так получилось, что оно оказалось едва ли не в самом центре Ясско-Кишиневской операции. Правда, никаких обстрелов или бомбежек самого села не было, но зато прямо через него отступало много немецких частей. Но как раз в эти дни прошли очень сильные дожди, а так как село находятся в низине среди больших холмов, то немцы фактически просто побросали у нас в округе очень много увязшей в грязи техники с вооружением и боеприпасами. И именно поэтому у нас едва ли не до начала 60-х годов бывали случаи, когда в окрестных оврагах и полях люди подрывались на брошенных боеприпасах.

И еще отец мне рассказывал, что совсем недалеко от нашего села проходили сильнейшие бои советских войск с отходящими немецкими войсками, и по словам очевидцев целые поля были усеяны трупами солдат с обеих сторон… А так как местное население такого кошмара в жизни никогда не видело, то в эти дни людей и не только их охватила настоящая паника и ужас: женщины рыдали, страшно выли собаки, дико ржал скот… И потом все эти тысячи и тысячи погибших солдат хоронили в основном местные жители.

– Когда его призвали в Красную Армию? И, кстати, разве его не должны были призвать в румынскую армию?

Нет, в румынскую армию бессарабцев не призывали, потому что у румынских властей они не считались политически благонадежными и полным доверием не пользовались. А в Красную Армию отца призвали в ноябре 1944 года. Рано утром его вызвали в сельсовет, сказали ему, что он включен в список мобилизованных на фронт и дали два часа на сборы. И он потом часто рассказывал, что когда пошел собираться домой, то на пороге дома его встретила заплаканная двухлетняя дочь, и когда он поднял ее на руки, увидел ее заплаканные глаза, и она обняла его за шею, то у него внутри сразу все оборвалось… Он потом часто повторял, что этот взгляд любимой дочки все время преследовал его на фронте, и утверждал, что только память о ней, об этом ее взгляде, и спас его на войне от верной гибели… Если я не ошибаюсь, то он рассказывал, что в один день вместе с ним на фронт отправили человек семьдесят наших односельчан, из которых с войны вернулось всего человек двадцать… […]
http://iremember.ru/memoirs/pekhotintsi/chobanu-nikolay-ivanovich/

2. Меметов Нариман Кадырович
980ec56b107dc98e0f9f6900bc2986da
(Родился 22 ноября 1928 года в г. Симферополе)

[…]

– Немецкие патрули Вас не пытались останавливать?

– Бывало. Обычно в патрули входили немцы, но вместе с ними один или два полицая, для общения с местными. Были и румынские патрули, но редко, а важным объектов им вообще не доверяли, они вояки плохие, их немцы не любили и вообще ни во что не ставили. Одно слово, цыгане, воришки, вот если где-то лошадь украсть, а затем продать, это румыны мастера. Или кур крали и продавали, а когда надо воевать, тут румына днем с огнем не сыщешь. Немцы же были вояки. Правда, надо сказать, что у румын была плохо построена система подчинения в армии, их офицеры что хотели, то и творили, постоянно били своих солдат, о какой лояльности может идти речь?! […]
http://iremember.ru/memoirs/partizani/memetov-nariman-kadirovich/

3. Гаджий Кирилл Трофимович
9f092da5deeaaa90e867fa6105ff8ddb
(Родился 25 февраля 1925 года в селе Ташлык, в Бессарабии, которая тогда входила в состав Королевской Румынии.)

[…]

В войну румыны вели себя также как до 1940 года или что-то изменилось? Проводили ли они какие-то репрессии в отношении активистов советской власти и как они, например, поступили с евреями проживавшими в вашем селе?

По сравнению с довоенным периодом режим ужесточился, причем, намного. Если до войны в селе представителем власти был примар, избираемый из числа местных жителей, то в войну над ним уже стоял специально присланный из Румынии человек, т.н. нотар, чье слово в решении любых вопросов было первым и последним.

Когда мы оказались в оккупации, то румыны особых репрессий не устраивали, но я помню такой казус. Однажды мимо нашего села проезжала какая-то правительственная делегация, чуть ли не во главе с румынским министром, и они вдруг решили заглянуть в нашу сельскую больницу. Нашли там много недостатков, и фельдшера Паршенко, который там давно работал, и в то время был за главного, без суда и следствия отправили в лагерь на шесть месяцев. Но ведь это чистейшей воды самосуд! Кроме того, я слышал, что некоторых людей по каким-то поводам арестовывали, но затем отпускали.

А евреи… Богатые успели уехать, а бедные нет, и их постигла горькая участь. У нас за селом есть возвышенность, на которой есть большая яма, вроде колодца. Очень глубокая и широкая, метра два в диаметре. Ее у нас использовали как скотомогильник. И вот когда пришли румыны, то, что первое они сделали. Собрали этих несчастных евреев, сколько их было, точно не скажу, но знаю, что среди них был и тот самый Зиско, которого тогда кузист избивал колесом. И всех их румыны расстреляли и бросили в эту яму… Люди, конечно, были потрясены таким зверством…

А после войны к нам в село кто-то из уехавших евреев вернулся, а кто-то и нет. Вернулись, например, аптекари Фима и его брат Ума. Я знаю, что они пережили войну в эвакуации где-то в Средней Азии.

Во время оккупации у вас не появились такие мысли, что война проиграна?

Вы знаете, в какой-то степени это даже поразительно, но я и мои сверстники почему-то были твердо убеждены, что мы не проиграем. Мы были уверены, что немцы обязательно будут разбиты. Сейчас трудно сказать, на чем основывалась наша вера, но мы твердо верили в это. А уже после Сталинграда мы просто торжествовали.

В оккупации вы знали, что творится на фронте?

В нашем селе радио ни у кого не было, но из румынских газет мы кое-что знали и ходили какие-то слухи, но в целом истинного положения дел мы не знали.

Из ваших односельчан кто-то обрадовался приходу румын?

Конечно, были такие. Например, богатые люди с молдавской стороны села радовались и не скрывали этого. А нас, всех украинцев, они и румыны называли „большевикурь” – „большевики”, с их точки зрения это было оскорбительно.

Из вашего села молодежь угоняли на работу в Германию или Румынию или может быть призывали в румынскую армию?

Призывали. Например, наш сосед Яша Траян, причем, сам он украинец и плохо говорил по-молдавски, но его призвали в румынскую армию, правда, послали не на фронт, а они что-то охраняли в тылу на Украине.

На работу молодежь не угоняли, но где-то в мае 44-го, когда линия фронта подошла к Днестру, человек 100-120 молодых парней, в том числе и меня, под видом военной подготовки собрали и повели пешком в Румынию. Где-то в Карпатах мы расположились и нас заставили работать: выбирать из горной реки камни. Для чего не знаю, очевидно, для какой-то стройки. Я даже помню, что все это время нами командовал румынский капитан по фамилии Татик.

Но потом нас перевезли в город Алба-Юлия, откуда через какое-то время многие ребята, в том числе и я, стали разбегаться по домам. И до самого ухода румын я вынужден был скрываться у наших родственников, которые жили через несколько улиц от нашего дома. […]
http://iremember.ru/memoirs/pekhotintsi/gadzhiy-kirill-trofimovich/

4. Оборина Мария Наумовна
fea5be6c14197474552cbee413c69b6f
(Родилась в 1931 году в г. Горки Могилевской области Белорусской ССР).

[…]

– А были такие деревни, которые не пускали партизан?

Я думаю, что таких не было. Все равно кто-то был связан с партизанами, и их выдавали, конечно. Очень много погибло из-за такого настроя людей. Поэтому и конспирация была страшнейшей. Я же была ребенком, при мне не собирались собрания. Думали, что если меня схватят, под пыткой могу выдать. Я многого тогда не знала. Но чтобы все были против партизан, я таких деревень не встречала. Были деревни, которые не были полностью партизанскими, кто-то там был просто нейтрален, а кто-то – поддерживал немцев.

– Но большая часть населения склонялась к партизанам?

Больше даже не склонялись, а боялись. Потому что сегодня ты чего-то не дал партизанам, завтра они придут и отомстят. Точно так же как боялись и немцев, и румын, и прочих.

– Против вас, кто действовал?

В основном полицаи. Но от лица немецкой армии выступали и не арийцы: румыны, поляки и чехи. Они были страшными, жестокими.

Вот у нас был такой случай. Приехали в деревню румыны брать оброк, а потом еще и по дворам пошли, пользуясь своей властью. Знают, что им никто не откажет, а если будут сопротивляться, то они могут начать стрелять. Пришли они в дом, а в это время в сене на сеновале был партизан. Там рядом куры были, и румыну нужны были яйца. Стоит лестница – он полез туда. А я как раз рядом оказалась. Я тогда еще не состояла в партизанском отряде, была на положении связной. Я румыну кричу: «Ахтунг, ахтунг!» Якобы лестница плохо стоит. В это время толкаю эту лестницу, и он падает. Встает такой обозленный. А под лестницей стояло лукошко с яйцами, и я сказала, что кричала, чтобы его не задели. Он мне ничего тогда не сделал. Вышел, взял это лукошко – и тут же поймал курицу. Хозяйке этого дома было жалко курицу, так он развернулся и расстрелял ее в упор. Это я сама видела. Таких моментов было много, просто этот пришел в голову. Нарваться на поляка или на румына, это – распрощаться с жизнью. Немцы такими не были. […]
http://iremember.ru/memoirs/partizani/oborina-mariya-naumovna/

5. Бакал Лев Зиновьевич
471b430bd0070028d9e978e224bbf244
(Родился в то ли в 1937-м, то ли в 1938-м году в с. Бричаны в Бессарабии, принадлежавшая тогда Румынии)

[…]

Какая жизнь была при румынах?

При румынах жили неважно и евреи, и молдаване – так мама рассказывала. Все, кто не румыны, считались людьми второго сорта, а евреи – вообще третьего. Когда евреи брались за поденную работу, румыны зачастую вовсе не платили. Нередки были случаи, когда румыны забирали у евреев-ремесленников, сапожников, кожевенников, – материалы или готовые изделия без всякой оплаты. С образованием тоже была тяжелая ситуация, поэтому, по словам мамы, евреи жалели, что не уехали в Палестину еще в начале 1920-х годов. И очень многие люди искренне желали присоединения Бессарабии к СССР. Когда румыны уходили, то некоторые евреи открыто радовались, что это наконец-то произошло. Но говорят, что румыны не забыли и не простили им этой радости, и потом страшно за это мстили „окончательным решением еврейского вопроса”… Когда пришла советская власть, репрессии нашей семьи никак не коснулись, зато в материальном плане сразу стало заметно лучше.

Бессарабия стала советской за год до войны. Как и везде сразу после установления советской власти, органы стали выявлять „неблагонадежных”. Чаще всего ими становились самые зажиточные горожане: владельцы магазинов, хозяева мастерских, где использовался наемный труд. Помню, в начале июня 1941 года, за две-три недели до нападения Германии на Советский Союз, в одну из ночей из нашего местечка выселили „классово чуждые элементы”, в том числе и около ста еврейских семей. Их вывезли на ближайшую к Бричанам железнодорожную станцию Васкэуцы, погрузили в товарные вагоны для отправки в Сибирь, но из-за каких-то неурядиц продержали людей в наглухо закрытых вагонах двое с лишним суток… Если бы чекисты только знали, что этим своим выселением „неблагонадежных” они спасают их от верной гибели в фашистских гетто.

Лично я прихода советской власти не помню, но родители потом рассказывали, что тогда наконец-то смогли поесть вволю. Самый праздничный салат в нашей семье был такой: рубленое яйцо с луком, подсолнечным маслом, да с черным хлебом. Это было так вкусно, и ничего праздничнее и шикарнее даже представить себе было нельзя. Некоторые люди потеряли свои лавочки, но многие другие обрели стабильное место работы. Жаль только, что это продлилось недолго. Вообще, наши родители были не особенно политически ангажированы. Папа был умеренный социал-либерал, и как многие представители нерелигиозной еврейской молодежи, выступал за просвещение и ассимиляцию. Я не помню, чтобы мама высказывала свои политические взгляды, но воссоединение Бессарабии с СССР родители точно поддерживали. В том числе и идею равенства народов, равные возможности в образовании и карьере.

Было ли у вас или родителей предчувствие скорой войны? Может быть, ходили какие-то слухи, ведь Бричаны находятся совсем близко от границы?

Если такие слухи и были, до нас они не доходили. Ведь в ту пору мы были еще совсем маленькими детьми, во всяком случае, я ничего такого не помню.

Само начало войны вы запомнили?

Это ведь случилось в воскресенье, т.е. после шабата, который наши родители пусть и не особенно соблюдали, но все-таки шумные игры устраивать по субботам у нас было не принято. Поэтому мы всегда были особенно рады воскресенью, и тут вдруг такое известие… Папу буквально сразу, прямо в воскресение призвали и вместе с другими мужчинами отправили на рытье окопов на станцию Жмеринка. Помню, мама очень плакала, провожая его. Но может быть, только это и спасло отцу жизнь, потому что всю войну он прослужил в строительных частях „трудармии” и вернулся к нам только в сентябре 1945 года. Надо сказать, что левый фланг советско-германского фронта не дрогнул, как это произошло в Белоруссии и Западной Украине. Может быть, на это направление фашистами были брошены меньшие силы, чем там. Во всяком случае, пограничники застав, расположенных на территории Молдавии, сумели отбить первые атаки гитлеровцев и их румынских приспешников, и не позволили им вторгнуться на советскую территорию. Больше того, ударный отряд бойцов одной из южных застав в те тревожные дни совершил даже вылазку на румынскую территорию. Правда, обо всем этом я узнал уже много позднее, работая в газете. Но все же 6 июля, т.е. на пятнадцатый день после нападения гитлеровцев, части Красной Армии и пограничники сдали наше местечко без боя. Поспешное отступление наших войск объяснялось „выравниванием линии фронта” и нежеланием попасть в окружение.

А почему вы не эвакуировались в глубокий тыл?

Наша улица переходила в дорогу к железнодорожной станции Васкэуцы, до которой было 12 километров, и с первых же дней военных действий туда потянулись беженцы. Евреи покидали местечко целыми семьями. Но на пути к станции лежит село Гримэнкэуцы, среди жителей которого нашлись и такие, что стали грабить беженцев и жестоко избивать сопротивлявшихся. Это были сторонники так называемой „железной гвардии” – румынской профашистской организации, успевшей пустить свои корни и в Молдавии. Об этих бесстыдных грабежах и жестоких избиениях беженцев стало известно в Бричанах, что значительно уменьшило число желающих эвакуироваться этим путем. Можно было еще уехать с железнодорожного узла Окница, но на пути к нему – село Требисэуцы, жители которого тоже нападали на беженцев. По данным советских органов, полученным уже после войны, из Бричан до вторжения фашистов успело эвакуироваться всего 100-120 еврейских семей, а большинство еврейского населения нашего местечка так и осталось в своих домах, что фактически явилось для них приговором.

Вы помните, как впервые увидели оккупантов?

Как только наши отступили, в Бричанах тут же начался погром. Громили магазины, дома зажиточных горожан, избивали всех попадавшихся под руку евреев. В нашем доме погромщики нашли красный флаг и до полусмерти избили всех находившихся здесь мужчин. Маму, с двумя маленькими детьми на руках, и нашу престарелую бабушку сразу ограбили: забрали все ценности из дома, деньги, документы, хорошую одежду, посуду, швейную машинку.

От разгула погромщиков люди прятались, кто, где мог: за крепкими запорами, в укромных местечках, а то и у православных соседей. Мне потом очевидцы рассказали о чудовищной расправе учиненной в ночь с 7 на 8 июля над одним из врачей, скрывавшимся в больнице. Его поймали и забили до смерти… Еврейские ребята создали отряд самообороны и пытались сопротивляться, но вступившие в местечко румынские солдаты расстреляли их. Всем евреям сразу велели нашить на одежду желтые звезды – на левую руку и на грудь, и запретили выходить на улицу после часу дня. Даже еды купить и достать было негде.

А через один-два дня, после публичных расстрелов молодых мужчин, немцы ушли, и с нами остались только румыны. Всех евреев они собрали у синагоги и погнали в сторону Приднестровья. Ничего не дали взять с собой: ни одежды, ни денег. Многотысячную толпу евреев из Бричан и близлежащей округи погнали к Днестру и переправили на другой берег, но категорически запретили разместиться в селах. Смутно помню, как около трех суток нас продержали на какой-то площади. В грязи под проливным дождем… И при этом стреляли в любого, кто пытался отойти, чтобы набрать воды из колодца или справить нужду. На четвертые сутки нас стали разгонять, потому что поступил приказ: расселять евреев в разбитых снарядами домах и блиндажах, оставленных Красной Армией.

Только мы стали обживаться, как выяснилось, что эта часть Украины находится под управлением немцев, и военная комендатура Могилева-Подольского приказала: „Убрать этих евреев обратно!” Нас снова собрали и погнали на Днестр. Долгая и грязная дорога в никуда… Из последних сил сквозь дождь и слякоть. Упасть означало навсегда остаться в грязи с пулей в голове… По дороге на Сокиряны мы несколько дней провели в свинарнике. Все это время нас, конечно, никто и не думал кормить. Оттуда в страшный Косэуцкий лес, где часть колонны одной ночью заставили вырыть себе могилы и всех расстреляли… Яму засыпали, не обращая внимания на то, что в ней остались и живые, и раненые: люди рассказывали, что земля потом два дня стонала и шевелилась.

Когда нас привели во временный лагерь в Сокиряны, то поначалу разместили в пустовавших домах, оставшихся после высланных оттуда евреев, но потом перевели в чистое поле за местечком. И в этом транзитном лагере мы провели два месяца под открытым небом, палящим солнцем и дождем. Раз в неделю в каком-то одном месте у проволоки разрешалось покупать провизию у местного населения, но денег не было, поэтому чаще всего люди меняли что-то из оставшихся вещей на продукты. А в основном мы жили на сырой картошке и овощах, оставшихся после сбора урожая на огражденном колючей проволокой поле, по которому ходили босиком. Воды тоже не было, поэтому собирали и пили дождевую воду и росу. Так прошли август и сентябрь.

Первоначально румыны в этот лагерь собрали около 20 тысяч евреев, но дикая скученность, голод, грязь вызвали эпидемии брюшного тифа и дизентерии. Эти болезни и скотские условия содержания стали делать свое черное дело. Ежедневно в лагере умирало по 20-30 человек. А потом нас погнали в сторону Днестра, к местечку Атаки. И именно на том перегоне пропала без вести наша бабушка по отцовской линии Лаба Бакал. Как потом выяснили мои родители, румынские солдаты просто-напросто пристрелили ее, больную и немощную, на обочине дороги…

При выходе из Сокирян дорога идет в гору. Мама заметила, что я совсем выбился из сил, и хотела пристроить меня на одну из подвод, на которой ехали старики и больные. Но возчик-молдаванин категорически отказал нам, даже не хотел подпускать к подводе. Мы с мамой решили, что он просто бережет свою лошадь, но мама, чуть поотстав, заметила у него в повозке лопаты под соломой. И потом мы поняли, что возчик намеренно не взял нас, потому что всех ехавших на повозках вскоре расстреляли и присыпали землей. Спасибо этому безвестному возчику, спасшему наши жизни.

Помню, как на одном из привалов, чтобы не садиться на влажную после прошедшего дождя землю двое мужчин направились к стогу сена за соломой для подстилки. Румынские солдаты тут же без предупреждения открыли по ним огонь и очень радовались, когда попали в цель. Навсегда врезалась в мою детскую память и переправа через Днестр. На моих глазах несколько человек бросились в воду.

Вообще переправа через Днестр была просто страшная. Нам мама потом рассказывала, что на том мосту румыны столько людей расстреляли и сбросили в реку, что вода в Днестре стала красная от крови… Трупы плыли и плыли по ней.

Перед переправой через Днестр, где-то под Могилев-Подольским, румыны дотошно обыскивали всех, перетряхивая все вещи, ощупывая каждый сантиметр одежды: искали золото и драгоценности. А ведь для беженцев уберечь припасенное добро означало сохранить надежду выжить, спастись. Но мародеры не гнушались ничем: увидев во рту золотую коронку, тут же пристреливали человека. Уже много позже, спустя десятилетия, в одной из стенограмм заседания румынского руководства я вычитал слова маршала Антонеску о том, что солдаты просто обязаны изъять у евреев все золото, все ценности. „Это золото, – говорил маршал, – принадлежит не жидам, а всему румынскому народу, у которого они его украли. Мы обязаны вернуть золото народу, чего бы это нам ни стоило..”. (Problema evreisca in stenogramele Consiliului de Ministri.Vol. II Bucuresti: ed. Hasefer 1996).

А вот какой случай произошел с нами после того, как мы уже миновали Могилев-Подольский. Мы с мамой, помню, уселись на подводу, запряженную волами, видимо возчик просто пожалел нас. В чистом поле нам повстречалась колонна немцев в черном обмундировании, как потом выяснилось, это были эсэсовцы. Поначалу они спросили дорогу, но потом один из немцев неожиданно схватил меня за ногу, сдернул с подводы и бросил собакам, что сопровождали колонну эсэсовцев. Сразу наступила мертвая тишина, и даже моя мама не издала ни единого звука… А у меня от охватившего ужаса крик словно застрял в горле. Но и натренированная на людях овчарка почему-то отскочила от меня… А ведь до этого мне пришлось лично видеть, как один офицер СС вытащил мальчишку из нашей колонны и кинул его псам: они быстро разорвали его на кусочки…

А мама нам рассказывала, что другого младенца взяли за ноги, и разбили голову о колеса подводы… Его мать сошла с ума. Картина была ужасающая. Шли и шли огромные колонны несчастных, голодных, босых евреев, изгнанных с новых территорий Великой Румынии, где окончательно решался „еврейский вопрос”. Многих инвалидов, калек, одиноких, слабых пристреливали, травили собаками. А ели мы только то, что бросали по дороге крестьяне. В некоторых украинских селах нас жалели, бросали нам еду – кукурузу, картошку, очистки моркови и репы. Но в некоторых травили собаками, обзывали жидами…

Я потом проштудировал вышедший в Бухаресте второй том стенограмм заседаний Совета министров Румынии, касающихся еврейского вопроса, так что могу объяснить, чем вызваны бесцельные перегоны евреев из многочисленных молдавских местечек туда и обратно. Дело в том, что немцы только в конце августа 1941 года передали под юрисдикцию румын территорию между Днестром и Южным Бугом, так называемое губернаторство Транснистрия. Туда потом и стали переселять евреев из Молдавии, Буковины да и из самой Румынии. И где-то в сентябре или даже в октябре нас снова погнали за Днестр. Гнали от села к селу, подыскивая для ночевок пустовавшие конюшни или свинарники, потому что останавливаться в селах запрещалось категорически. Очень многие не выдержали дороги…Пригнали в город Бершадь, поселили в гетто, но через несколько дней угнали в гетто, которое находилось в село Устье, тогда вся винничина была покрыта целой сетью концлагерей и гетто. Первую зиму мы перезимовали в здании бывшей конюшни без отопления, поэтому началась эпидемия брюшного тифа, унесшая немало жизней. Хочу особо подчеркнуть, что мы выжили только благодаря тому, что нас поддержали местные крестьяне. Еще запомнился Коришков, в котором мы находились дольше всего. Помню большой магазин, на полу лежат больные тифом, через разбитую стену просматривается улица. Большущую колонну евреев куда-то угнали, а нас с мамой спрятал полицай. Почему он это сделал, так и не знаю.

Еврейская зона была обнесена колючей проволокой, и мы жили в свинарниках, без окон, без дверей. В таких невыносимых условиях очень многие заболевали: брюшной, а затем и сыпной тиф, дизентерия, скарлатина постоянно уносили жизни людей… Рядом с нами в гетто жили семьи из нашего местечка, и в каждой, буквально каждой семье умирали и умирали люди. Как удалось выжить тем, кто выжил? Ремесленники зарабатывали на хлеб и картошку, тайком выполняя заказы местного населения. Те, кто владел румынским, кормились посредничеством в торговле между жителями и солдатами – соль, спички, сахар можно было купить только у них. Нам же невероятно повезло в том, что у мамы оказалась „полезная” для румын специальность – швея, ведь в гетто устроили цех, в котором шили форму для румынской жандармерии. Помимо этого мама бралась за любую подработку, чтобы заработать на какую-то еду. Например, по ночам она в бараке шила и подшивала крестьянам из соседних деревень одежду.

Кроме того, мама участвовала в уборке табака, и вместе с ней на плантацию ходил и я. Летом охранял коноплю от кур, чтобы они не склевали ее, пас гусей, собирал колоски, лазил в лесу на деревья черной черешни… После долгих мытарств по различным дорогам и деревням мы на какое-то время остановились в селе Тарасовка. Относились к нам там неплохо: мама обшивала сельчан, помогала им по хозяйству. Помню, как пекли картошку. Не могли дождаться, пока она испечется, обгрызали ее полусырую и вновь клали в печку. Наверное, самое трудное для голодающего состоит в том, что ни о чем другом, кроме как о еде, он думать не может. Помню, как сидел у печки-буржуйки, прикладывал к ее раскаленным бокам картофельные очистки и ждал, пока они отстанут от печки, тогда можно будет проглотить их не разжевывая. А посуду мы вылизывали настолько чисто, что мыть ее было просто незачем. Кормили один раз в день похлебкой, но только взрослых, поэтому они всем делились с нами. Мой брат мне рассказывал, как они с ребятами бегали рядом с офицерской столовой, и румыны, бросая нам картофельные очистки, смеясь, смотрели, как мы их подбираем и с жадностью едим. А нам казалось это так вкусно – очистки с грязью… Ради забавы они нас били за едой, и даже стреляли, смеясь при этом: „Юдише швайне”.

Из Тарасовки мы попали в гетто Затишье. На холме вблизи леса находились три больших каменных здания. Что в них располагалось до войны, точно не знаю, наверное, зернохранилище, потому что в подвале водились большие крысы. И я помню, как одного подростка заперли на ночь в клетке старого птичника, что прилегал к гетто. К утру от него остались только кости – все остальное обглодали огромные крысы…

Мама с братом ходили в село помогать сельчанам по хозяйству, и однажды произошел такой случай. По дороге назад они решили собрать в поле колоски, оставшиеся после сбора урожая, но за этим делом их застал румынский жандарм. Отобрал у них сумку с колосками и сказал: „Ну, вы-то не люди, поэтому не собираюсь вам помогать. А лучше убью вас одной пулей”. Поставил их на колени рядом, голова к голове, просунул меж голов ствол винтовки и выстрелил. Оглушенные и слегка обожженные мама и брат упали в разные стороны, и пришли в себя лишь после того, как услышали ржание жандарма, невероятно довольного своей маленькой шуткой…

А однажды и я чуть было не отдал богу душу. В гетто заявился какой-то немецкий чин на тройке серых лошадей с причудливыми санями. Не знаю, что привело его в наше гетто, но уже само появление фашиста не предвещало ничего хорошего. Кто как мог, стремился скрыться с глаз и уйти подальше. Надумал спрятаться и я, еще совсем ребенок, да неудачно: угодил прямо под лошадей. Лошади всхрапывали, вставали на дыбы, не хотели топтать ребенка, а он смеялся и правил прямо на меня… От ужаса я застыл на месте, хорошо – мама налетела и успела меня оттолкнуть. Но после пережитого страха я стал так сильно заикаться, что слушать меня было под силу только очень терпеливым людям. Я потом почти восемь лет избавлялся от этого заикания, а учителя в школе даже позволяли мне отвечать письменно. Но этот кошмар меня часто преследует по ночам всю мою жизнь.

К концу 1943 года я стал совсем доходягой и весил всего около десяти килограммов. От голода живот раздулся и казался просто огромным. Понимая, что я погибаю, мама решилась на крайние меры. У нее во рту еще каким-то чудом сохранился золотой зуб, и она предложила его украинским женщинам, которых пригоняли работать в швейный цех гетто, в обмен на еду. Но одна из них, пожалев нас, предложила вынести меня из гетто в мешке из-под картошки и спрятать у себя дома. Так они и сделали, а зуб отдали охраннику. И эта благородная женщина, рискуя жизнью, прятала меня у себя в подполе вместе с козлятами, хотя укрывательство евреев беспощадно каралось смертной казнью. Она меня отпоила козьим молоком, откормила и фактически спасла. Звали ее Мария Герасименко. После войны мы не раз ездили друг к другу в гости, а потом в знак искренней признательности и благодарности я написал о ней в израильский музей Холокоста „Яд ва-Ше́м”. Как известно, там, в честь людей, помогавшим евреям спастись во время войны, на аллее Праведников высаживают именные деревья. И среди деревьев посаженных в честь таких известных людей, как Рауль Валленберг, Оскар Шиндлер, король Дании Кристиан X, теперь растет и дерево, посаженное в честь простой, но благородной украинской женщины Марии Герасименко.

К марту 1944 года стало понятно, что дела у немцев и румын идут совсем плохо. Снова стали производиться массовые расстрелы, швейный цех перестал работать совсем, а женщины и дети просто лежали в бараках. И все же нам опять повезло – 19 марта наше гетто освободили части Красной Армии. Мама и брат потом рассказывали, что больше чем тогда, они в своей жизни никогда не радовались. Несколько недель мы прожили еще в доме Марии Герасименко, а потом отправились в обратный путь вместе с немногими выжившими бричанцами. Когда мы в мае вернулись домой в Бричаны, то наш домик оказался цел, хоть и стоял разграбленный и пустой. В нем мы и поселились. Но прежнего нагромождения домов, их привычной теснины, уже не было, вокруг в основном лежали одни руины, развалины и пустыри… Да и в немногие уцелевшие дома мало кто вернулся…

Спустя много лет после войны мне удалось получить официальную справку Государственного архива РФ, составленную на основании документов Чрезвычайной государственной комиссии по расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков в войне 1941-1945 гг. В ней говорится: „…Кроме замученных и расстрелянных мирных граждан… было арестовано и насильственно угнано в концентрационные лагеря: 1. из местечка Бричаны – 8500 человек, … из села Гримэнкэуцы – 42 человека, всего – 9500 человек. Из числа угнанных в концлагеря после освобождения от немецко-румынских захватчиков вернулось обратно 1500 человек..”., т.е. вернулся назад лишь каждый шестой живший здесь до войны еврей. Не подумайте только, что многие из них сменили свое место жительства или разъехались по другим городам и местечкам. Нет, тогда бричанцы еще оставались патриотами своего славного местечка и не изменяли ему без особых на то причин. Так что причина была одна и, без преувеличения, самая уважительная – гибель от рук оккупантов. А вообще, по разным оценкам, на всей территории Молдавии жертвами нацистского геноцида стали от 280 до 400 тысяч евреев.

Только в нашей семье погибли бабушка, дяди и тети с двоюродными братьями и сестрами. Принято считать, что в румынской зоне оккупации спаслось намного больше евреев, чем в немецкой. Это действительно так, хотя зверства румынских оккупантов тоже хорошо известны. К тому же отношение Румынии к „решению еврейского вопроса” сильно поменялось только после того, как на фронте пошли крупные неудачи. Но поначалу румынские фашисты лютовали не меньше немецких. Достаточно, наверное, вспомнить истребление одиннадцати с половиной тысяч евреев кишиневского гетто, массовые расстрелы в Дубоссарах, Косэуцком лесу под Сороками и многие-многие другие злодеяния… Когда же немецкие войска стали терпеть тяжелые поражения, Ион Антонеску заговорил совсем иначе: „Румынская нация не должна запятнать себя убийствами беззащитных людей”. Румынское правительство даже решилось пойти на кое-какие уступки в еврейском вопросе: разрешить в небольших размерах материальную помощь со стороны американского объединенного еврейского комитета „Джойнт”, „Еврейского центра Румынии” и других организаций.

Но ведь мы помним и более ранние заявления Антонеску: „Каждый еврей должен быть расстрелян! Это наш патриотический долг, и я прошу вас быть беспощадными к евреям!” Если не ошибаюсь, это было сказано на заседании правительства в июле 1941 года. Бытует мнение, что политика Румынии в еврейском вопросе была, чуть ли не навязана фашистской Германией, и именно под ее нажимом румыны стали поголовно истреблять евреев. Но ведь точно такой же нажим оказывался и на правителей Болгарии и Финляндии, на короля оккупированной немцами Дании, и, тем не менее, евреи в этих странах не подвергались геноциду. Даже Муссолини, несмотря на требования Гитлера, не решился на массовое уничтожение евреев Италии. А вот Румыния пошла по другому пути: антисемитизм при Антонеску стал официальной государственной политикой.

И только после разгрома под Сталинградом румынское правительство несколько смягчило политику в отношении евреев, сменив курс с непосредственного истребления людей на создание условий для их вымирания от голода, холода и болезней. Правда, позже я слышал, будто в некоторых гетто евреи даже получали посылки из Румынии. И якобы румынское руководство отказалось отправить всех своих евреев в Освенцим, и тем самым спасло нас. Не знаю, может быть, так оно и было на самом деле, но и этот „мягкий” курс оставался крайне беспощадным по отношению к нашему народу.

Например, недавно я прочитал такой эпизод. Изгнанных из Кишинева евреев разместили в свинарниках в селах Доманевка и Богдановка, но когда фронт стал приближаться, румыны решили умыть руки. Сняли свои жандармские посты и оставили евреев под присмотром украинских полицаев, а те расстреляли всех до единого… В живых чудом остались всего два человека, которые были в бригаде могильщиков. Можно привести и немало других доказательств кровавых преступлений румын в отношении евреев, но до сих пор ни одно румынское правительство не покаялось перед еврейским народом, как это сделали руководители Германии.

Вернемся, однако, в наше родное местечко. По данным „Википедии”, сейчас на весь бричанский район осталось всего около двадцати евреев, а основная масса разъехалась по всему миру, прежде всего в Израиль. И вот что я еще хотел бы сказать. Все пережившие ужасы гетто и концлагерей никогда не забудут, что наша свобода была отвоевана советскими солдатами. Но получилось так, что Красная Армия спасла нас из лагеря, но не спасла от унижений, которыми нас встретили в Советском Союзе. […]
http://iremember.ru/memoirs/grazhdanskie/bakal-lev-zinovevich/

6. Гуранда Иван Афанасьевич
9d6010bb4a72784d8cc2c5fc52483b26
(Родился 24 августа 1923 года в селе Голяны, Единецкого района Молдавии)

[…]

Как прошел год при советской власти?

Самое главное – народ раскрепостился. Простые люди не знали тонкостей политики, ничего не знали ни про репрессии, ни про культ личности Сталина, поэтому жили свободно и хорошо. Ведь когда зашли в магазины, то никто глазам не поверил, что одежда и обувь могут стоить так дешево. И помню, что на селедку набросились, как не знаю на что. Ведь до этого ее могли себе позволить купить лишь изредка, да и то по половинке, а то и вообще только хвост, просто, чтобы в доме стоял запах рыбы. Так что жизнь при румынах была очень и очень отсталая, но, к сожалению, наши люди об этом очень быстро забыли.

В этот год ходили слухи о скором начале войны?

Насколько я помню, такие слухи ходили, но какие-то уж слишком недостоверные.

Как вы узнали о ее начале?

Уже точно не помню. Наверное, кто-то рассказал, потому что в нашем селе даже радио не было. И уже вскоре мы опять оказались под румынами… Причем во время оккупации они стали относиться к нам особенно жестоко, еще хуже чем до 40-го года. Даже называли нас не иначе как „большевичь”, т.е. большевики.

Бои у вас в округе были?

Нет, боев у нас не было, но я помню, что когда через наше село проходили отступающие части Красной Армии, то над нами летали вражеские самолеты, но почему-то не бомбили. И я лично видел, как во дворе красноармейцы установили станковый пулемет и начали стрелять по самолету. Причем, был даже слышен звук, как пули попадают по его металлической обшивке, но так и не сбили его.

И запомнилось, как люди выносили отступающим солдатам что-то поесть, все что могли. Зато когда появились румыны, то все попрятались в своих огородах, и никто к ним не вышел, потому что все их ненавидели.

Когда немцы и румыны только появились, они устраивали какие-то акты устрашения? Может быть, кого-то сразу арестовали или вообще устроили показательные казни?

Нет, у нас ничего подобного не было, потому что, например, все главные активисты советской власти успели эвакуироваться. Но страшно стало и без того, ведь мы видели, какая техника отступала, и какая была у наступающих немцев…

И один из наших односельчан даже вышел к немцам и при всех повалился в ноги немецкому генералу и начал целовать ему сапоги. После освобождения его даже хотели судить за это, но, в конце концов, делопроизводство прекратили, потому что посчитали, что это разве преступление – сапоги целовать? Понятно же, что глупый, малограмотный человек, но зато потом его включили в число кулаков и выслали.

Зато когда за немцами появились румыны, то случился уже другой эпизод. На одной их телеге был прикреплен транспарант: „Bem ceai la Moscova!” – „Чай будем пить в Москве!”. А у нас в селе жил один психически ненормальный, и он как это увидел, вышел на дорогу и обратился к ним: „Цыгане, куда вы идете? Русские же вас всех перебьют!” Его схватили и хотели тут же расстрелять, но вступились люди, объяснили, что это наш местный дурачок и его оставили в покое.

А как они поступали с евреями?

Мы знали, что евреев убивают всех поголовно. Ходили даже такие разговоры, что в Единцах некоторые негодяи специально указывали на хорошо одетых людей, чтобы их сразу убили, а им отдали их одежду…

А в нашем селе к началу войны евреев совсем не осталось, они все куда-то разъехались. Помню, жил у нас один такой Нухим, с которым у меня связана одна история. Мы еще были совсем маленькие, даже в школу не ходили и мечтали о конфетах. А у соседского парня бабушка держала много кур, и от них оставалось много неоплодотворенных яиц. Такие яйца блестят, поэтому мы их чуть-чуть сварили, они свой блеск потеряли, и Нухим дал нам за них жменю леденцов. Конечно, обман быстро вскрылся и через некоторое время он пришел к моим родителям жаловаться. Ну все думаю… Но отец его выслушал и так ему сказал: „Неужели ты мог подумать, что это мы передали тебе целое ведро яиц в обмен на пригоршню конфет? Зачем ты их взял?”, и не наказал меня.

Но возвращаясь к вашему вопросу. Я вам забыл рассказать, что в предвоенный год решил продолжить обучение. Но в Окнице нам сказали так: „После семи классов румынской школы можем взять только в 5-й”, зато в Единцах, которые тогда входили в состав Украины, нас сразу взяли в 8-й, и вот там я проучился целый год. Только на воскресенье возвращался домой, а всю неделю жил в одной еврейской семье. Даже фамилию их до сих пор помню – Гринберг. Очень порядочные люди, но что удивительно. Они ведь держали трактир и поэтому в материальном плане жили хорошо. Например, я отлично помню, что печку они топили не дровами, а семечками, т.е. уровень достатка был высокий, но несмотря на это, все равно решили взять квартиранта. И вот целый год я прожил в одной комнате с их единственным сыном Ароном, который был на пару лет постарше меня. Даже пришлось спать с ним в одной кровати, поэтому мы сдружились и часто баловались. Помню, то подушками бросаемся, то он меня вдруг попросит: „Скажи маме, ахвендер песик”, а она нас полотенцем лупит, потому что это значит: „Целую тебя в губы”.

Вообще для меня, подростка, который до этого даже электрического света не видел, Единцы казались настоящим большим городом, хотя на самом деле это было относительно небольшое еврейское местечко. Но я на всю жизнь запомнил, какие там были красивые магазины с самыми разными европейскими товарами. Например, до сих пор хорошо помню магазин Курочкина, где продавалась лучшая обувь.

А через Голяны проходит дорога, связывавшая Единцы с ближайшей железнодорожной станцией, поэтому, когда через наше село румыны погнали большие колонны евреев, то нам пришлось увидеть эту страшную картину. Как раз прошли дожди, а они почти все босые, женщины на своих спинах несут маленьких детей…

Тогда среди этих несчастных людей я увидел Арона и он мне успел крикнуть: „Ваня, на следующей остановке я оставлю много хороших вещей. Обязательно забери их”. И до сих пор я так и не знаю, остался ли он жив или нет…

И еще я в этой толпе увидел своего репетитора. Учеба в Единцах давалась мне с трудом, поэтому отец в качестве репетитора по алгебре, геометрии и физике нанял мне Ефима Давидовича. Это был очень хороший человек, который занимался со мной от всей души и благодаря которому я нормально окончил учебный год. Он меня первый заметил и крикнул: „Гуранда! Гуранда, дай воды!” Я кинулся к нему, но мне жандарм как врезал палкой, так и не смог ему ничего передать. Ведь конвоиры даже женщинам ничего не разрешали передавать. И я на всю жизнь запомнил, как этот добрый, интеллигентный человек, шел босой по этой грязи…

Расскажите, пожалуйста, о жизни в оккупации.

Жили своей обычной крестьянской жизнь, но наша семья считалась неблагонадежной, потому что в 40-м году отец вышел встречать части Красной Армии с красным флагом. Поэтому когда в 1942 году пришел приказ собрать молодежь на принудительные работы, то в числе прочих забрали и меня. У нас на юге Молдавии до войны располагались немецкие села, но в предвоенный год по приказу Гитлера и по договоренности с руководством СССР все немецкие колонисты были переселены на территорию Третьего Рейха. Но их обширные земли остались пустовать, и обрабатывать их отправили как раз молодежь из числа неблагонадежных семей. Собрали с округи достаточно много народа, причем молдаван среди нас почти не было, погрузили в вагоны и отправили в местечко Теплице.

Дали нам тяпки, сапы по-нашему, и приказали обрабатывать поля кукурузы. Но завтраком не покормили, а на обед выдали мамалыгу с килькой. А жара ведь стояла, так что кроме как форменным издевательством это назвать нельзя. Так еще и жандармы ходили, и лупили нас по малейшему поводу… Я вам говорю, не работа, а настоящее издевательство.

Из нашего села нас забрали троих, и когда мы увидели, что нам предстоит, то решили сбежать. И уже на второй день рано утром сбежали. Добирались домой пешком шесть суток и одну ночь. Причем, по дороге таились и обходили села стороной, чтобы не попасться в лапы жандармам.

Но пришли в Голяны и, конечно, руководство села узнало об этом, потому что мы уже ни от кого не прятались. Тогда в примэрии решили, как с нами поступить: „Раз вы там работать не хотите, значит, будете работать здесь”, и обязали нас отработать в качестве разнорабочих на строительстве нашей сельской конюшни и бани.

Три месяца мы там проработали, а потом вдруг приходит решение военно-полевого трибунала, что за свое бегство мы заочно приговорены к заключению на шесть месяцев… Из села до Бельцкой тюрьмы нас должны были вести этапом, а это самое настоящее издевательство, потому что все знали, что на каждом посту непременно станут нещадно бить. И тогда наши родители договорились, скинулись по тысяче лей, чтобы в тюрьму жандармы нас отвезли поездом.

В Бельцах мы просидели месяц, и за это время особенно запомнился один случай. Когда чистили старые выгребные ямы, вышел начальник тюрьмы – такой подтянутый, холеный румынский офицер. И кто-то из заключенных толкнул его в спину. Потом рассказывали, что он прямо с головой нырнул, только фуражка всплыла… Солдаты его, конечно, тут же вытащили, но всех тех, кто там был, просто насмерть били. Наше счастье, что нас там не оказалось.

А потом нас отправили в Румынию и транзитом через Яссы мы оказались в колонии в Ботошанах. Там протекает река Сирет, по берегам которой густо росли вербы. И нам приходилось рубить эти деревья на стройматериалы. Причем условия жесткие, не выполняешь норму – не получаешь паек. Но я как только увидел это сразу сказал товарищам: „Ребята, так мы на норму точно не наработаем, потому что у этих деревьев тонкие ветки. Нужно обязательно что-то придумать”. Подумал немного и решил рубить и другие, более „серьезные” деревья по соседству. Взял топор и пошел работать, но предупредил своих, что если жандармы начнут возмущаться, чтобы они им сказали, что я сижу за убийство попа. Потому что в то время в наших краях это считалось едва ли не самым страшным преступлением, и показывало, что у человека нет ничего святого, ни как сейчас говорят „тормозов”. И жандармы как это услышали, то сразу оставили нас в покое и мы смогли выполнять свою норму.

А дальше пошло еще лучше. В этой колонии нас сидело человек четыреста, но представьте себе, из всей этой массы людей грамотными оказались только мы трое. И мы нашли себе подработку, стали писать им письма. Одно письмо – пять лей. Даже брюки себе успели купить на заработанные деньги.

Но меня просто поражало, что вся эта масса людей сидела фактически ни за что. Мы ведь с ними разговаривали, писали для них письма, так что знали, за что они сидят. Например, мне запомнился такой человек. Он работал пастухом у помещика, имел пять или шесть детей, и жили они очень и очень бедно в какой-то землянке, а тут еще сын этого помещика начал приставать к его дочке. И он этому парню сказал, что если тот от нее не отстанет, то он его убьет. Так за это ему дали три года тюрьмы… И большинство заключенных было таких же. Причем, все кроме нас были румынами, но темные и безграмотные просто ужас… Ведь Румыния в ту пору была очень бедной страной. Крупные латифундисты – немцы, железная дорога – французская, плоештская нефть – английская, и если в городах еще шло какое-то развитие, то сельское население было очень темное и забитое.

И навсегда запомнилось, как я добирался домой. Через пять месяцев в феврале 43-го нас освободили, но прочные тюремные каучуковые постолы пришлось сдать, и мне выдали мои (постолы – примитивная обувь из одного или нескольких кусков кожи, стянутая на щиколотке ремнём – прим. Н.Ч.). Но видно за время заключения они на складе совсем отсырели, поэтому в дороге развалились, и я пришел домой фактически в портянках. Отмачивал потом ноги в тазике с керосином, чтобы избежать обморожения.

Как кормили в заключении? Только мамалыгой, уже смотреть на нее не могли. Как-то даже спросили одного румына: „Господин офицер, а кроме мамалыги у нас хоть что-то еще будет?” – „Раз у вас, бессарабцев, хватило ума предать свою мать-Румынию, значит, будете жрать мамалыгу пока не поумнеете”. Но вообще в принципе жили там относительно нормально, мирно, между собой не ссорились. Причем, когда уже освобождали, то нам предлагали остаться: „Все равно скоро русские придут, а мы вас возьмем к себе”, вроде как сынами полков, но мы все-таки уехали домой.

Опять пошла обычная жизнь, работа, но признаюсь вам, у меня была заветная мечта – стать жандармом. Почему? Потому что жандарм – это первый хозяин на деревне. Своим детским еще умом я себе так это тогда представлял: „Вот стану жандармом, и уж тогда сполна отомщу румынам”, ведь служить предстояло не в родных местах. И что вы думаете? Когда проводился предварительный осмотр допризывников, то из двух сел собрали 160 парней, и только меня одного признали годным к службе в жандармерии. Почему только меня, до сих пор не знаю, но помню, что как узнал об этом, летел домой прямо как на крыльях.

И сразу после освобождения, первое время пока не разобрались, что жандармы это не предатели вроде полицаев, а наподобие наших внутренних войск, всем жандармам подряд сразу давали по 8 лет… Знаю, что так из черновицкой области очень многих наказали, а нас просто не успели призвать. Что и говорить – повезло, а то бы это клеймо всю жизнь исковеркало… Ведь из нашего села в жандармерию попали служить трое ребят постарше меня. Двое служили где-то в Румынии и их осудили без разговоров. А один служил в Дубоссарах, и только потому, что это недалеко от нас, стали выяснять, что да как, и когда выяснилось, что он очень хорошо обращался с людьми, то его не тронули.

Во время войны вы знали, что творится на фронте?

Да, потому что выходили румынские газеты, в которых регулярно печатались сводки о положении на фронте. Но помню такой эпизод. На улице собралась группа людей, что-то обсуждают и тут один из них ехидно так говорит: „Вот я регулярно читаю румынские газеты, так судя по их сводкам, они уже всех русских солдат побили, один Сталин должен был остаться”.

Партизаны или подпольщики в вашей округе себя хоть раз как-то проявили?

Лично я о них ни разу ничего не слышал.

На работу в Германию или Румынию молодежь не угоняли?

На работу нет, а вот в румынской армии некоторые служили, это да. Например, моего старшего брата Петра, который был 1919 г.р. призвали в армию еще до войны, и вместе с шурином они вместе служили в Румынии. Он рассказывал потом, какая дедовщина там царила, как над ними издевались, какие глупости заставляли делать, как били. Недаром ведь румыны считали молдаван людьми второго сорта.

А потом их послали на фронт, хотя румыны в принципе молдаванам совсем не доверяли и поэтому на передовую не отправляли. И вот он любил рассказывать одну историю. Оказались они на каком-то островке на Бугазе: ночь, ветер, дождь, в общем, непогода страшная, и вдруг крик: „Русские украли капрала!” Так брат потом не раз примерно так говорил: „Ваня, этих русских никто и никогда не победит! Ведь даже носа нельзя было высунуть на улицу, а они умудрились выкрасть капрала”.

Воевать они не собирались и сразу сдались в плен. Но шурин поступил очень умно и дальновидно, сразу переоделся в гражданскую одежду и всем говорил, что его угнали на работу в Румынию, поэтому его сразу отпустили.

А брат не догадался так сделать. Не переоделся как шурин и когда повел группу румын сдаваться, то вместе со всеми попал в лагерь. Рассказывал, что оказался в одном лагере вместе с власовцами, и пока с ним разобрались и отпустили, он весь переморозился, особенно сильно обморозил ноги, потом постоянно с ними мучился, и, в конце концов, ему их ампутировали…

И еще вам одну историю могу рассказать про румынскую армию. У меня есть племянник, который живет в Единцах. А сестра его тещи была замужем за уроженцем Резины, который в румынской армии сделал очень хорошую карьеру и его назначили начальником тыла румынской армии, а ведь это очень высокая должность. Еще в 80-х годах, когда он уже был в весьма преклонном возрасте, мне довелось с ним встретиться лично. Это я к тому говорю, чтобы вы понимали, что я эту историю не с чьих-то слов пересказываю, а он мне сам об этом рассказывал. Так вот, когда генеральный штаб несколько раз ходатайствовал перед Антонеску о присвоении ему генеральского звания, тот всякий раз ставил свою резолюцию: „Basarabean!” – т.е. бессарабец, а для румын это словно позорное клеймо. В то время когда мы с ним встретились, уже начались брожения на национальной почве, но он мне приблизительно так сказал: „Я удивляюсь этим людям. Они просто не понимают того, что в Румынии никто из молдаван не станет большим человеком. Никогда!” Я думаю, что эти его слова стоило бы напомнить нашим нынешним „патриотам” и разного рода политиканам. […]
http://iremember.ru/memoirs/pekhotintsi/guranda-ivan-afanasevich/

Anunțuri

Lasă un răspuns

Completează mai jos detaliile tale sau dă clic pe un icon pentru a te autentifica:

Logo WordPress.com

Comentezi folosind contul tău WordPress.com. Dezautentificare / Schimbă )

Poză Twitter

Comentezi folosind contul tău Twitter. Dezautentificare / Schimbă )

Fotografie Facebook

Comentezi folosind contul tău Facebook. Dezautentificare / Schimbă )

Fotografie Google+

Comentezi folosind contul tău Google+. Dezautentificare / Schimbă )

Conectare la %s